С какой-то тихой тайной болью,
Как старый сон, что вдруг воскрес,
Я вспомнил хлеб в широком поле
Под синью северных небес.

Я, осетин, под той горою
Рожден, где выше туч поля,
Но стала родиной второю
И мне смоленская земля.

Пожар крылом широким машет,
Над лесом полночь глубока,
И, как дивизия на марше,
Над батареей облака.

Мы рано детство потеряли
В чужой и дальней стороне.
В одной упряжке с матерями
Мы воз тянули на войне.

Коптилка на столе сейчас погаснет,
Письма я не успела дописать,
Огонь, – он хочет есть, теперь мне ясно, –
Мы оба с ним устали голодать.

«А надоело о войне, –
Сказал со мною рядом кто-то, –
Послушать о любви охота…» –
И что-то дрогнуло во мне.

В краю отеческом моем
Со смертью рядом жизнь не встала.
Я знаю, снова за столом
Вы соберетесь, как бывало.

Все вокруг полыхает пожаром,
И кричит, задыхаясь, старлей:
«Встань, пехота! Тебя ведь недаром
Называют царицей полей».

Немецкими танками смяты посевы,
Свинцовая хлещет пурга.
Но грозное пламя народного гнева
Бушует в тылу у врага.

Стремительно рвётся в простор с пьедестала
Торпедного катера стройное тело.
Как будто промчавшихся лет не бывало
И снова по курсу горячее дело!

Ещё стояли дни как дни,
Осенние. И плыл
Осенний сумрак, и огни
Ночные город пил.

Мне это слово полюбилось
Еще с военной той поры,
Когда вокруг земля дымилась
И будто плакала навзрыд.

Когда они в последний раз поперли,
И мы в ножи пошли, осатанев,
Бой догорел, но где-то в самом горле
Безмолвным криком клокотал во мне.

Был я там, где рвались мины,
Слышал рядом свист свинца.
Долю фронтовой судьбины
Честно вынес до конца.

Ещё ты ползёшь по сумётам**,
Но считана, считана жизнь…
Фельдфебель***, припав к пулемёту,
Минуты твои сторожит.