У дома барачного типа
причалила старая липа.
Смотри-ка, осталась цела,
все горести пережила.

…От взрыва оглох
Искорёженный воздух,
И падали в небо
Обломки ветвей…

Тишина. Предутреннею ранью
Небо с посветлевшею звездой.
Ночь плывёт над Нижней Елюзанью*,
Над притихшей тёмной Кададой**.

Жуков снова на Мавзолее.
Это видел я, это было
в день двадцатого юбилея,
в день двадцатой мирной весны.

Кругом ни души, ни звука,
Только они одни –
Два задушевных друга,
Два героя войны.

Как трудно осмыслить такое соседство:
и сводки войны, и букварь на уроке.
Ах, дальняя память! Ах, память-наследство.
И сроки твои – бесконечные сроки.

Порою в обстановке сытой,
Здесь, в ресторанной суете,
Оркестр играет деловито
«На безымянной высоте»*.

Когда и в жилах стынет кровь,
Я грелся памятью одной.
Твоя незримая любовь
Всегда была со мной.

В далёком тревожном военном году
Под гром батарей у страны на виду,
Стояли со взрослыми рядом
Мальчишки у стен Ленинграда.

Я тебя таким ещё не знала,
Город-порт, глядящий в океан,
На заводах, слипах** и причалах
Развернувший наступленья план.

Чуть заалел восток тревожный,
И запах гари стал острей,
Окреп над полем рокот грозный
Чужих и наших батарей.

Среди саженцев, а не садом,
Среди грома – не тишины,
Мы идём с тобой Ленинградом,
Но мальчишками: до войны.

Лежат в музеях под стеклом
Сегодня письма фронтовые.
Писали их в родимый дом
С войны не мёртвые – живые.

Там, где мною куст любой опознан,
И в других местах –
На каких цветах настоян воздух,
На каких цветах?

У моей соседки тёти Шуры
На мешок похожая фигура,
Две козы и зуба вроде три,
Пять сынов раскиданы по свету...