Суверенного дара прощенья
Оттого не доверено мне,
Что прощенье бывает, как мщенье,
Где прощённому хуже вдвойне.

В полночь холодно, в полдень жарко,
Ветер хочет всю пыль смести.
Остается рабочий Харьков
Вехой, пройденной на пути.

Вон –
Длинноногой девочкой с горушки
Сбегает жизнь моя, а за спиной
Избушки, маленькие, как игрушки,
Захлёстывает поле синевой.

Блины не выходили комом –
В те годы не было муки,
И, как закрытые райкомы,
Молчали в сёлах старики.

Я – Советской страны гражданин рядовой,
И, как счастье, мне дорого званье мое.
Если грянет война над моей головой,
Я пройду, как и прежде, сквозь пламень боев!

Обычным был он и недлинным,
Твой боевой солдатский путь.
Ты был убит осколком мины
В ночном бою навылет в грудь.

Мы в субботу топим баню.
Мне известно наперёд –
К нам в субботу дядя Ваня
Обязательно придёт.

Под одною крышею со мной,
На зелёной улице земной
Доживает годы в тишине
Человек, убитый на войне.

Поют порой легко и голосисто,
поют с надрывной грустью иногда.
Но как поют горевшие танкисты,
не дай вам бог услышать никогда…

Необъятный простор мне отцом заповедан!
На девятом листке не горит календарь.
Вся Европа сжимается в слове «Победа»,
Как шагренева кожа, в дрожащую тварь.

На твоей горе хочу я стоять,
Работать хочу на твоей земле.
Горжусь, советская Родина-мать,
Осетия наша – в твоей семье!

Занесенный в графу
С аккуратностью чисто немецкой,
Он на складе лежал
Среди обуви взрослой и детской.

Фашисты оставили Кромы.
От сына явилось письмо:
«С полком я прошёл возле дома,
С тобой повидаться не смог».

Война ходила по сердцам,
Как горькое пророчество,
И оставляла пацанам
В наследство только отчество.

Длиннющая очередь…
У взрослых натянуты нервы…
Треугольники писем…
Слеза – по лицу…