Я перекрестным был крещён,
Мне штыковая снится схватка.
Мне чайльд-гарольдовым* плащом
Служила эта плащ-палатка.

Пришёл с простреленной рукой,
Но слава ветру, что живой.
От ветра дрогнула рука,
Прицел нарушив у врага.

…И была у меня Москва.
И была у меня Россия.
И была моя мать жива,
И красиво траву косила.

Игры наши детские,
Беспредельно дерзкие,
В те послевоенные
Горькие года.

Земля горела, взрывы громыхали.
И не было на свете тишины.
А маки полыхали, полыхали,
Им нет, казалось, дела до войны.

Далёкие листья шумели,
Метели чужие мели,
И падали люди в шинелях,
И вновь поднимались и шли…

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Вчера шёл дождь. И ночью перед этим
Болели раны старого солдата,
Как в первый раз давным-давно когда-то,
Тем грозным летом утром, на рассвете.

Не верещит – замёрз сверчок,
До тёплых дней не отзовётся.
Наверно, поломал смычок,
А вот починит – и вернётся?

У матери их трое было,
И всех троих она любила.
Настали дни войны…
Пошли на бой с врагом три сына

…Но перед утренней зарницей
Утихнет бой на пять минут,
Над отдыхающей бойницей
Глаза любимые сверкнут.

Мы глаз не смыкаем четвертые сутки,
А рядом с окопом цветут незабудки.
Солдат седоусый промолвил: «Цветочки,
Точь-в-точь как глаза моей маленькой дочки.

Потекут снега по полюшку,
Покрепчают холода,
Как тогда – в большое горюшко,
Да, пожалуй, как тогда.

Когда умрёт последний ветеран
большой войны – а это будет скоро, –
какая из освобождённых стран
над ним склонится горестно и скорбно?

Когда сержанты выводили
Парней из банного тепла,
Парными, розовыми были
Разгоряченные тела.