Под Ауце в раненой рани
Пошли в наступление мы,
Вступили в каленое пламя
Под всплески «катюш» среди тьмы.

Я жизнь люблю. И только перед нею
Склоняюсь, как пред матерью родной.
Я сын ее, я связан с ней теснее,
Чем дуб с корнями, чем трава с землей.

Я помню: с тихою улыбкой
Скрипач, что на войне ослеп,
Водил смычком над тёмной скрипкой,
Как будто резал чёрный хлеб…

Ветер раздирал туманы в клочья,
Леденел мгновенно над рекой,
Но старик отчаливал и ночью
По привычке старой фронтовой.

О Венгрия! Твои дороги
Текут, открытые, вдали.
Твои обиды, и тревоги,
И слёзы тяжкие прошли.

Он падал с ощущением вины
за миг до окончания войны.
От Волги до Берлина долог путь, –
он все прошел, но смерть не обмануть.

Высóко в небе бомбовоз рокочет.
И чудится, и слышится внизу,
Что он, волнуясь, выговорить хочет
Такую фразу: «Я везу-у, везу-уу…»

Пушка на мамаевом кургане
Как застыла над живой землей.
Перед ней, воспоминаньем ранен,
Встал я, путешественник седой.

Дождем и снегом сеет небо.
А ты лежишь. И потом взмок.
И лезет в душу быль и небыль,
Гремит не сердце, а комок.

Я помню, нас готовили к параду
И дух в нас поднимали боевой.
А мы параду сами были рады
И шаг тренировали строевой.

Порой бывало – люди на войне
И от случайной погибали пули,
Не в схватке, не на танковой броне,
Не в обороне и не в карауле…

Пробил последний, решающий час,
Час испытаний суровый.
Слышишь, товарищ, железный приказ,
Партии грозное слово?

«Как на отца похожа!» –
Реже слышу теперь,
Реже меня тревожит
Спазмами боль потерь.

Нет имён у камней придорожных –
Драгоценным они не чета.
Но душа замирает тревожно
Там, где алая кровь пролита.

Я из холстины сшил кисет себе,
Из клена выжег трубку ночью. Знаю:
Они в моих скитаньях и судьбе
Большую роль наверняка сыграют.