По тропам лесным, по глыбам скалистым
Идем по фронту во все концы
Мы, военные журналисты,
Обыкновенные бойцы.

Приколачивает пыль
За дворовою площадкой.
На одной ноге – костыль,
На другой – сапог солдатский.

…И вот уже не месяцы, а годы
От этого нас отделяют дня.
Окончены тяжелые походы,
Остыла раскаленная броня.

Я тыщу верст пешком протопал,
Чтоб снова встретиться с Москвой,
А перед встречей пыль Европы
Оставил в бане фронотовой.

«…Был старшиной, но в керченском
бою расчёт накрыло обломками
дома. Откопали. Какие уж тут
документы? В госпитале сказал...

У родника гремят ведром порожним,
Под вечер драят самоваров медь…
А он идёт, до боли осторожно
Прощупывая каждый сантиметр.

Корежилась земля… Под рев металла
Я шел, солдат, на линию огня.
А где-то мать ночей недосыпала –
Своей любовью берегла меня.

Надежды спасительный лучик
Вспорхнёт и растает как дым...
Да, опыт здесь нужен, но лучше
Здесь всё-таки быть молодым.

Он лежит в многолюдной палате.
Каждый день прихожу я к нему.
Каждый день в лихорадочном взгляде
Вижу что-то. А что – не пойму.

Был я ранен, возможно, убит,
может быть, угодил в Моабит*
и, однако, не числился в списках
тех, кто без вести, тех, кто ничком

Вы с нами делили нелегкие будни похода,
Солдатские прачки весны сорок пятого года.
Вчерашние школьницы, мамины дочки,
Давно ль полоскали вы куклам платочки?

На папертях мы хлеба не просили.
Когда же не хватало и другим,
Мы, дети дальней тыловой России,
Как бабками в игре, делились им.

Мы шли сюда гремящей бурей,
Чтоб выжечь и перемолоть
Всё, что вдолбил треклятый фюрер
В его готическую плоть.

Уходили на фронт музыканты…
Был ноябрь сорок первого года.
А в тридцатых гремели фокстроты
В санатории возле Синюхи*.