Вялый снег... Отчего-то усталый...
Алый флаг безнадёжно поник...
Молодые свободные страны,
Запретившие русский язык...

Двадцатый век. Год сорок первый.
Начало. Взорванные сны.
Блицкриг* в работе. Рвутся нервы.
В крови холодный штык войны.

Я думал, что, в атаках выжив,
К земле обугленной вернусь,
И по-иному мир увижу,
И ничему не удивлюсь.

Тяжелый танк, подбитый нами,
На брюхо вспоротое сел.
А я вчера в Саратов маме
Письмо отправить не успел.

На подвиги, друзья, я не готов.
Не той закваски я, скажу по-свойски.
Сиротский мальчик Саша Ковалёв
Жил неприметно, а погиб геройски.

Двадцать лет стоял на пьедестале,
А потом пошёл вдруг старшина
Поглядеть, какие люди стали,
Как живут родные и жена.

Блокадному, не иному,
Ржаному и не ржаному,
Хоть звали его – ржаной,
Землистому,

Мы голоса сплетали весело
В дому друзей в застольный час.
На удивленье было песенно,
Хоть лада не было у нас.

Шальная пуля срежет ветку,
Слетит долой и крепкий сук.
Я ранен. Я, стрелок сверхметкий,
Винтовку выронил из рук.

Дорога –
словно
трап на пароход –
шла на небо,

Темнеют выжженные лунки
На крышке нашего стола.
То, разогретая чугункой,
Из досок вытекла смола.

На погонах по лычке,
Из-под шапки – бинты.
В двадцать лет – фронтовичка.
В двадцать – с пулей на «ты».

Гляжу суровыми глазами
Я на знакомое лицо.
Со знаменем в руках он замер,
Солдат народа моего.

Тех крупповских* крупиц убойной стали,
Что прежде были пулей разрывной,
Врачи из тела изымать не стали –
Осколочков, что в плоть отца врастали
И с нею обрели земной покой.

Накануне конца той великой войны
Были вешние звезды видны – не видны
За белесою дымкою ночи.
В полусне бормотал настороженный дом,