Провал окна. Легла на мостовую
Тень, что копилась долго во дворе.
Поставлены орудья на прямую,
И вздрагивает дом на пустыре…

Мы свалились под крайними хатами –
Малолетки, с пушком над губой,
Нас колхозные бабы расхватывали
И кормили как на убой

Прости меня, парень… За дальней заставой
Вокруг, позади, впереди,
Над рощицей блеклой, над пегой отавой
Висят затяжные дожди.

Мой сынок,
где могила твоя?
Не сказала о том похоронка…
– Воронка…

Среди полей на перекрестке
Взлетел крылатый столб огня,
Снаряд ударил в ствол березки,
А показалось, что в меня.

Сегодня здесь ты, завтра – далеко.
Идешь вперед сквозь яростные грозы…
Не ведал я, как будет нелегко
Лить на чужбине горестные слезы.

Ночь.
Горы.
В ущелье
И холод, и мрак.

Мне снилось страшное: как будто
Я в рукопашную иду
В переднем, гибельном ряду
В такое солнечное утро!

Впереди колонн
Я летел в боях,
Я сам нащупывал цель,
Я железный слон,

Ты крепко спишь в земле столичной,
Покрытый знаменем страны,
У той державной и кирпичной,
У красной зубчатой стены.

Цветы, цветы… С непаханых полей.
Да лица затуманенно-родные.
Да небеса – такие голубые! –
Ласкающие белых голубей.

Гнала война меня, солдата,
Пылить с котомкой на восток.
Щепоть земли с могилы брата
Я второпях собрал в платок.

Первый дед мой, Давид Самуилович Курузбавер,
И второй дед, Василий Иванович Лукощук, –
Вам, кто мир – словно Дженнер* – от оспы тевтонской избавил,
Посвящает стихи недостойный и беглый ваш внук!

В час, когда месяц двурогий
Сеет в окна свой свет,
Дядя Миша трогает ноги,
Ноги, которых нет.

Лил дождь,
и лебеди летели,
чтоб ночь в полёте скоротать.