Нет, война не забыта –
Вечен памяти груз…
Я – на четверть убитый,
Как любой белорус,

Опять октябрь настал. Лист клена то и дело
К земле скользнёт, как гроздь рябины спелой.
Я всё бросаю вдруг – не знаю отчего.
Спешить ли надо мне? Или встречать кого?

Все почерневшие от дыма,
Над подворотнями видны
Эмблемы Осоавиахима.
Всё это было до войны.

Плещет речка, в дымке голубея,
Ровной зеленью оделся луг,
И в саду, где наша батарея,
Зацветает розовый урюк.

Возле Маурасаре в снегах Муракасо,
День за днем, за неделей неделя подряд
Хлещет все веселей, все грозней час от часу
Частый, дробно-прерывистый огненный град.

Мы кусали шинели, мы синели от боли,
Мы лежали вповалку в старом мрачном костеле.
С потолка и со стен, тонкогубы и строги,
Безучастно взирали незнакомые боги.

Мекензиевы горы, дерев пожухлых кроны,
Поют не птицы – пули да «мессеры» с небес.
Завалены, забиты металлом раскаленным,
Мекензиевы горы, кустарниковый лес.

Мы брали этот город над Днестром,
Тут старая граница проходила.
Тут восемь чудищ – восемь дотов было.
Один теперь. Как память о былом.

Когда ты приходишь на поле сраженья,
Склони свою голову скорбно и низко.
Отдай им достойную дань уваженья –
Солдатам, что спят под литым обелиском.

Вдали саманный* городок,
Песчаный берег, катер,
На колья брошен неводок,
А на лужайке – скатерть.

Тишина в Кёнигсберге,
Первый раз тишина...
Чёрной Преголи берег
Отмывает волна.

Смотрят военные ели,
Как у дороги, один,
В широкополой шинели
Он голосует на Клин.

Выходя из окружения
С командиром на руках,
Принимал солдат решения,
В сапоги упрятав страх.

Нет, вовсе не из уст всеведа мудреца,
Из уст солдата истина звучала:
«Чтоб знать, кто победит, не надо ждать конца,
Умеющий судить поймет и по началу».

Был он пасынком тыла,
и его, как смогла,
не родня приютила –
станция Юшала*.