Еще подсумки тяжелы,
Пропитан воздух тишиною.
И сосен тонкие стволы
Не укрывают нас от зноя.

Кто прошёл сквозь пожары и беды,
не забудет уже никогда,
как цвела и дымилась Победа
и от пуль закипала вода.

Отец войдёт…
С порога – снежный ком.
Отец войдёт…
С плеча – котомки в дом.

На красивые жесты скупа,
Победила реальная проза
Верещагинские черепа
Пресловутого апофеоза.

Зрачок холоднее свинца…
И губы свинца холоднее…
Я так представляю отца,
Сражённого взрывом шрапнели.

По-бабьи на людях бедовы,
А дома по-бабьи грустны
Мои деревенские вдовы,
Что любят рассказывать сны.

Как в словах, бесконечно простых,
Отличить всё величие ваше?
…Встань на колени, мой стих,
Перед памятью павших!

Посмотри, как проходит пехота, –
Сквозь улыбки, сквозь море цветов…
А на лицах застыла забота
Четырёх рукопашных годов.

Хлеб ребятишки папой называли,
На мерзлых стеклах пушки рисовали,
Потом, весною, кончилась война…
К голодным – лебеда тянула лапы…

Она и у полярников хранится,
и у послов – от Родины вдали.
…Шли беженцы.
И многие землицу – кто в узелке, кто в ладанке – несли.

Не шёл я в атаку в цепочке бойцов,
«Ура» не кричал я, и не был я ранен.
Я знаю войну через память отцов,
По взрывам на киноэкране.

Заросли, обвалились окопы,
Много лет пронеслось с той поры –
Шли тогда безоружные роты
На кинжальный огонь немчуры.

Кого винить в разгневанную пору –
Гнезда на пепелище не совьёшь:
Фронтовики поуходили в город,
За ними потянулась молодёжь.

Ну что с того, что не был там,
Где часть моей родни осталась.
Я вовсе не давлю на жалость…
Что жалость – звёздам и крестам...

Глухим декабрём,
Когда в улицах злобствует стужа
И зимние клёны
О солнечном августе тужат