Улетели луга,
Улетели сады и леса…
И в колодезной мгле
Холода голубые стояли.

Фуражку сжав, ступаю по асфальту.
Толпа густа. Но каждый – сам в себе.
Кто начертал мне на моей судьбе
Входить сейчас в ворота Бухенвальда…

Как пред дубравой, что зимою
Не дрогнет от жестоких вьюг, –
Склоняюсь низко пред тобою,
Мой добрый, непокорный друг.

Была она узостью плошки
И ширью отцовских рубах.
Хмелела от мёрзлой картошки,
Трезвела, пока мы в бомбёжки...

Проходили дорожные
Прямиком через лес.
Поселенцы, осторожные,
Кто с котомкой, кто без…

Даже шальные птицы
не пели тогда в июне,
Лишь гнулись буйные травы
под тяжестью утренних рос.

Война, война! Нет памяти больней.
Давно траншеи стянуты рубцами.
Но до сих пор стихи кричат о ней,
Кострами смерти пытанные сами.

В платьице ситцевом.
В кителе старом.
Перед фотографом мудрым предстали
мама с отцом. Молодые совсем...

Чернел над райкомом со свастикой флаг
В оставленном нами селенье.
Пришел на колени поставить нас враг.
…И встал человек на колени.

Как будто раны затянув живые,
Кирпич ложится в брешь, за рядом ряд.
«Окрашено», – я прочитал впервые
На той стене, куда попал снаряд.

Пришёл с простреленной рукой,
Но слава ветру, что живой.
От ветра дрогнула рука,
Прицел нарушив у врага.

От голодной военной чахотки
Мать моя умирала.
Перед вздохом последним, прощальным
Всё она повторяла:

Вроде повезло ей, тетке Даше –
получила сразу два письма.
Радости-то сколько, если даже
и не больно грамотна сама!

Стою у хаты дяди Миши:
Трава усеяла подзол*,
Цветут у грустных окон вишни,
А дядя навсегда ушёл…

В ночи отгрохотали пушки,
Расплавив небеса вдали,
А на рассвете к деревушке
С востока танки подошли.