Подниматься в атаку надо,
А тут этот проклятый дзот.
И солдат, сжимая гранату,
По-пластунски к нему ползет.

Память моя, словно минное поле,
Ею иду: то шагну, то замру.
Чуть ошибись – и рванет, и от боли
Вскрикну. Считай, одинок на миру.

Ты просил, чтоб я ответил.
Как улусный* край живет?
Что ж, по-прежнему он светел
И тебе поклоны шлет.

Кричал я по ночам: «Земля на румбе!»
И воплем этим бабушку будил.
Она крестилась. Я же плыл с Колумбом
И по тайге с Арсеньевым бродил.

Тех крупповских* крупиц убойной стали,
Что прежде были пулей разрывной,
Врачи из тела изымать не стали –
Осколочков, что в плоть отца врастали
И с нею обрели земной покой.

Мы не боимся черных кошек,
И впрочем – кошек больше нет.
В ладонь собрали горстку крошек.
Мы не боимся черных кошек

Женихов моей сестры
Разбомбило под Ростовом.
Пронеслись над ними с рёвом
Чёрно-белые кресты...

Утром 10 мая 1945 года
я читал по свердловскому радио
собственные стихи о победе.
Студия была маленькая, душная, полутёмная.

Лето. Сорок первый.
Небо-небыль,
Синевой слепящее до слёз.
Цепью
по неубранному хлебу –
наспех сформированный обоз.

Мы идём затихшими бульварами
После суматошнейшего дня.
– Помнишь, как мы были комиссарами? –
Спрашивает Лена у меня.

Воспоминаний уничтожить
И годы счастья не вольны.
Никто из нас забыть не сможет
О самых первых днях войны.

Лишь неба коснется заря на востоке –
Срывается рыжею гончей огонь,
И в терпкое утро, на лыжах широких,
Уходит охотник в дыханье погонь.

«Что значит "норма хлеба"?» –
Перед таким вопросом
Поглядывают в небо,
Пошмыгивают носом.

Мне снятся сны о той войне,
где в жизни не был…
Опять сливаются во сне
и быль, и небыль.

Пусть бесится в бреду кровавом
Сброд из берлинских кабаков!
Мы отстоим и честь, и славу
Дивизий наших и полков.