Писать, и только, – это мало.
Цена таким писаньям – грош.
А чтоб одна рука держала
Перо, другая – острый нож.

Была война… мы малышами были.
Нас было много, мать – на всех одна.
Тогда досыта мы поесть любили.
А где возьмёшь, когда идёт война?

Глухим декабрём,
Когда в улицах злобствует стужа
И зимние клёны
О солнечном августе тужат

– Уж лучше смерть, чем ужас мрака,
Чем жить как жалкая собака! –
Воскликнул, в бой идя, солдат
И смело ринулся в атаку.

Лесные просёлки,
Болотные топи,
Опёнки у пня –
Как солдаты в окопе.

Опять снега метут, снега,
Послевоенные, крутые.
И ни дороги, ни следа
В те ночи долгие и злые.

Диктует писарь в штабе машинистке
Фамилии погибших на войне,
А их так много в этом страшном списке,
Что боль всю грудь разламывает мне.

Я не был на фронте, но был на войне.
Враг оголтелый стрелял и по мне.
Он целился, злобно оскаливши пасть,
Чтоб мне обессилеть, сломаться, упасть.

На площади плясали вдовы,
Дела закончив второпях.
Горели пламенем обновы,
Обвиснув на худых телах.

Теперь у меня вместо имени-отчества
Номер и ОСТ* на груди – почет.
Входит в каморку мою одиночество –
Руку на плечи кладет.

В пилотке, сбитой на затылок,
В шинели длинной нараспах,
Он в дом вошёл. И мать застыла,
Оцепенела в двух шагах.

На праздник дома вновь не усидели,
Гражданский долг сумел их обязать.
Идут ещё, но, правда, еле-еле,
А мне нельзя о павших не сказать.

Я помню пламенную ругань
Освободителей-солдат.
Но ею не был я испуган –
Её ступенчатый каскад...

Без вести пропавший,
Занесённый в смерть,
Шёл на голос пашен,
Доедая снедь.

Жива ли няня-красотуля?
Я нашу карточку храню:
Стою в фуражечке на стуле,
Я с книгой Сталина стою.