Как будто голос он сперва проверил,
Тихонько звякнул – и опять молчок.
И вздрогнул человек.
И не поверил.

Когда земля погру́зится во мрак
И в чёрном небе редких звёзд мерцанье,
Я думаю не только о мирах,
Но и о предках дальних и недавних.

Ты рядом. Ты близко у кручи нагорной,
И дом твой на площади старой соборной.
Давно ли тут ветры военные дули?
Давно ли тут жалобно прядали пули?

Сошлось всё село в годовщину Победы
На площадь – от малых детишек и женщин
До самых беспомощных бабок и дедов.
На триста дворов – похоронок не меньше.

Саша час затратил целый,
Наблюдая мин полет,
Метко бьет в руках умелых
Наш советский миномет.

Совсем недавно в мастерской протезной
Примеривал я свой протез железный
Среди таких же, как и я, солдат,
Которым далеко за шестьдесят.

Свет мой, кому это может быть интересно –
как над зелёным полем кружился «мессер»?
Как над тремя малютками мама лежала,
как она пальцы в землю до крови вжимала.

– А помнишь? Вспомни!
Помнишь? Вспомни! –
Неспешно вдоль Москвы-реки
С цветами радости и боли...

В сорок пятом зимой в комнатёнке с верандой
у тёти Розы жили три квартирантки –
то ли сержантки, то ли лейтенантки.
Я был младше их года на три-четыре...

Шёл по улице пехотный
генерал.
Шёл и выправкой прохожих
покорял.

Не о деревьях завтра горевать –
О детях и о внуках, что погибнут…
Они как ветки рученьки раскинут,
А я бессильна – бабушка и мать.

Тумана и печали пелена,
Ночные вздохи старого завода,
Который помнит те четыре года –
Почти без хлеба и почти без сна...

С детских лет фотографию помню одну
и уже никогда не забуду.
Мать – дипломница пединститута,
а отец – лейтенант,
пол-Европы прошедший в войну.

Было холодно,
Было голодно,
Детства не было,
Шла война.

Кружится пепел, точно стая галок.
Берлин горит, и вот уже в ночи
Стоит Рейхстаг угрюмо, как огарок
Почти погаснувшей свечи.