Занесенный в графу
С аккуратностью чисто немецкой,
Он на складе лежал
Среди обуви взрослой и детской.

Вы с нами делили нелегкие будни похода,
Солдатские прачки весны сорок пятого года.
Вчерашние школьницы, мамины дочки,
Давно ль полоскали вы куклам платочки?

Погоди, дай припомнить… Стой!
Мы кричали «ура»… Потом
Я свалился в окоп пустой
С развороченным животом.

Остановясь на полуслове,
Встаю, бросаю карандаш.
Горит родное Подмосковье,
Горит от выстрелов блиндаж.

Цех дрожал от близкой канонады…
Привела блокада паренька
Прямо из тимуровской команды
К суппорту токарного станка.

Он убит в боях за Севастополь
Августовским днём
В сорок втором,
И на дне пустынного окопа
Был он похоронен под огнём.

На Троицком погосте тишина –
Особенное дружное молчанье.
Здесь смотрят имена на имена,
Не отличая воинского званья.

Скрипели старые телеги,
По втулки погружаясь в грязь.
По хлябям, вдавливая слеги,
Беда над Родиной неслась.

На кручах, в парках, у вокзалов…
Железом, кровью и золой
Судьбина намертво связала
Солдат с родимою землёй.

Я нынче не читаю, не пишу,
Мне некогда, уже в разгаре лето.
Я луговины росные кошу,
Встаю, как все крестьяне, до рассвета.

Тень от белых кустов
на сугробы упала наброском.
Леденила дыханье,
и в сквере пустом – ни души.

Мимо окон берёзы бредут на заре.
А куда? – никому не секрет.
На заре за окном о своём шелестят,
Вспоминают погибших солдат.

Шёл по улице солдат
демобилизованный –
на груди медалей ряд,
сапоги кирзовые.

Мне ночью снились мирные года
И дачи, от которых нет следа,
И крупные июньские цветы,
Которыми в меня кидала ты.

Не достигнув чужого дзота,
Утрамбовывая снега,
Мы – обстрелянная пехота –
Залегли под огнем врага.