Вкус горелого сахара, сладковато-прогорклого,
Для мальчишек военной поры
новым лакомством ставшего, –
Как пролог той грозы, небывало жестокой и долгой...

Такое было испытанье
учиться в школе, где с войны
дух сердобольный, госпитальный
хранили стены.

Ещё зенитки не стреляют.
Ещё гуляем до утра.
Ещё никто не объявляет,
Что немцы заняли вчера.

Как жалобно ястреб кричит
На этой опушке глухой!
И ветер полынью горчит
И трогает вереск сухой.

Врачи всю ночь, как ангелы-хранители,
Стояли над солдатом не дыша.
И, будто плёнка в старом проявителе,
Он к жизни возвращался не спеша.

Гляжу с надеждой фильмы о войне,
Который год, хотя надежды мало,
А вдруг расщедрятся, а вдруг покажут мне
И ту войну, что жизнь мою ломала.

В тихом сквере, возле школы новой,
Он стоит – бессмертный рядовой.
Стройный и по-воински суровый.
С непокрытой русой головой…

Невыносима, огромна, страшна –
вечная братских могил тишина…
Тысячи шумных, весёлых ребят –
не шелохнутся, не зашумят…

Как долог путь наград!
Кто виноват? Штабисты?
…Он пал за Сталинград,
Он был артиллеристом

Не израненный и не калека,
И собою доволен вполне.
Но присмотришься – тень человека.
Человек на прошедшей войне.

На краю заброшенной деревни
Дуб стоит. Огромный старый дуб.
Я приду к нему зарёй вечерней
И к стволу щекою припаду.

– Почему у тебя ордена?
– Потому что была война.
– Почему у тебя седина?
– Всё она, дорогая, она.

Разные из репродуктора звучали в детстве слова,
Но ничего не запомнилось торжественней и священнее:
«Внимание! Говорит Москва!
Передаём важное правительственное сообщение!»

Молотили мортиры,
Тяжелыми били цепами,
И крошились мосты,
И обрушивался потолок.

Нашёл в комоде фото:
В пилотках набекрень
Стоит в строю пехота
С винтовкой «на ремень».