И снова с поля
мать моя вернулась.
Свалила с плеч худых
вязанку сена...

Огневеющих точек
Неуёмно мельканье
Там, на небе, в его черноте.
Хоть бы малый кусочек

Передний край, коварный и угрюмый,
Без жителей, без песен, без огней…
Он говорит: «Ты о Москве не думай».
А я молчу и думаю о ней.

Ещё мальчишкой видеть мне пришлось,
как носят шрамы – ноющую злость.
То на погоду – сослепу, спросонок,
в ноге отца ворочался осколок…

Что разъезды малы,
Кто говорит?
Воинским составам
Путь открыт!

Я кручу наш берёзовый жёрнов,
Всю избу сотрясает – дамбыр*,
Шебуршат между чурками зёрна,
Только мало в тарелке крупы.

Под небом холодным и грустным,
Деля и нужду, и успех,
Служили татарин и русский,
Эстонец, калмык и узбек.

На сером граните
Озябшие тлеют цветы.
Великих событий
От времени стёрлись черты.

Из белых палат госпитальных
Лет семь или восемь назад
В деревню к родному порогу
Приехал безногий солдат.

В далекий Саратов, на русскую Волгу,
Подруге ль, невесте – не все ли равно,
Лишь шло бы скорее, лишь шло бы недолго
От летчика девушке это письмо.

Средь многих дел, поступков и событий,
Успех и горе – всё перенеся,
Тот выпуск сорок первого забыть ли
Всем нам, кому давно за шестьдесят?

Вокзал и перрон,
И понурые хаты.
С войны в эшелонах
Домой возвращались солдаты.

Вы своих не увидели книг,
Вы за Родину встали…
Оттого этот отблеск на них –
Нержавеющей стали.

К последнему, Уленька, я подошел рубежу.
Но стонет железо: «Найду его. Спать уложу!»
Нашло. Среди поля я лег. Обо мне не печалясь,
Некошеных трав стебельки надо мною качались.

Живым укором для своей страны
Шли пленные по улицам Берлина.
Мать-немка у разрушенной стены –
Всё, что осталось ей после войны, –