Мы прятали его в ладонях темных штор,
В машинах свет тлел тускло, как янтарь.
Но он был независим, он был горд
И требовал свободы, как бунтарь.

– То ли вправду запахло войной, то ли почудилось мне,
будто гривою конь взмахнул, а грива была в огне,
прогорала височная кость, и плавились губы его…
– А на самом деле не было ничего.

За час перед рассветом – тишина.
Через окопы спящей обороны
Ползет туман, как молоком, до дна
Заполнив чаши бомбовых воронок.

Нет имени у этого пригорка.
Без имени кто наспех здесь зарыт.
Трава пожухла, и земля прогоркла,
и безымянный ветер шелестит.

…Пройдет война, и зарастут воронки
Зеленой идиллической травой,
И защебечет жаворонок звонко
Над полосой, когда-то фронтовой…

Под рукою – вода.
Под другою – вода.
И направо – беда,
И налево – беда.

Сорок второй. Морозы к сорока.
В непроливашках лёд, а не чернила.
Пар изо рта. И язычки коптилок.
И дребезжанье школьного звонка.

Человек живет на белом свете.
Где – не знаю. Суть совсем не в том.
Я – лежу в пристрелянном кювете,
Он – с мороза входит в теплый дом.

Была война. Была война…
А я хочу её представить.
По книгам – страшная она,
По фильмам – страшная она,
Но не моя живёт в них память.

Опять рубеж – простор твой синий,
Опять, как в дни глухой орды,
Враги страны, враги России
Хотят испить твоей воды.

Мне отец оставил орден и тесак,
толстый свитер и старинный фотоснимок,
кровь армянскую и память, будто знак
на пустынных перекрёстках Крыма.

Харьков слышит гул родных орудий.
Гул все громче. Звук разрыва сух.
Превратились в слух дома и люди,
и деревья превратились в слух.

В том краю, где ясные озёра
От снарядов плещут и кипят,
Окружил курчавого сапёра
Вражеских разведчиков отряд.

Плыли блики в речке синей
Керосиновых кругов,
Разбегались в керосине
Переблески всех цветов.

Тебя, кто пал на поле боя,
Не оскорбили плачем, нет, –
В последний раз мы шли с тобою,
Как бы с живым, во цвете лет.