Не знаю, вспомнятся ли годы
сплошных раскатов грозовых,
когда, пройдя огни и воды,
с тобой останемся в живых.

Ты в рост распрямлялся под пули
в минуты смертельных атак,
А я, если надо, смогу ли
подняться гражданственно так?

Ты помнишь всё:
И как настырно к нему
Рвалась она, весенняя трава!
И то, как мать за полбуханки хлеба...

Постели ты, ветер, мне постель из листьев,
У глухой дороги мягко постели.
Я устал на свете от людской корысти,
Жгут мне грудь тревоги, скорбь родной земли.

Любые боли пересилю,
И встану в строй, и бой приму.
Но тронуть Родину – Россию –
Не дам и пальцем никому.

Нет оправданья злу…
Ветер несёт золу.
Станции нашей нет.
Матери – сорок лет.

В платьице ситцевом.
В кителе старом.
Перед фотографом мудрым предстали
мама с отцом. Молодые совсем.

Земля моих предков – в тумане густом,
Он черной повис пеленою:
То раны дымятся на теле родном,
Истерзанном дикой ордою.

Врага мы в полночь окружить хотели.
Разведчик сверил время – и в седло!
Следы подков запрыгали в метели,
И подхватило их и понесло…

Лес полон то звоном, то воем,
Никак разобрать не могу,
Откуда берется такое –
Деревья, разбитые боем,

Прижав в асфальту цепь пехоты,
Срывая боевой успех,
Прицельно били пулеметы
С собора, что был выше всех.

Был мальцом, но помню недороды,
Как томил пшеничку суховей…
Но спасала русская природа
По великой милости своей.

Дождались отца – души не чают.
Сенокосят. Ладят костерок.
И дымит лесным пахучим чаем
Фронтовой отцовский котелок.

Той деревни за Красновидовом*
было горя как следует выдано:
не вернулся никто с войны.
И Ефремовы, и Королёвы...

Был кончен яростный и жаркий
Бой на пригорке, у реки.
На хрупких ножках маки яркие
Тянули к солнцу лепестки.