Не по годам, серьёзно слишком,
На мой вопрос: «Цветы кому?» –
Ответил с гордостью мальчишка:
«Цветы дедуне моему…»

День кровянел, а сумерки синели.
По пыльной лебеде у большака
Бойцы несли в простреленной шинели
Голубоглазого политрука.

Ночь. В землянке темно.
Тишину на дворе
Нарушает смертельная вьюга.
Мы распили вино

Ты свети, мой фитилек,
Маленькое солнце,
Чтоб тебя найти не мог
Часовой в оконце.

На площади на Маяковской
Гремят барабаны и медь.
С охотою не стариковской
В толпу затесался глядеть.

– Я з Крыніц… Жыва пакуль*…
Зваць Алеся.
– З Докшыц я… А ты адкуль**?
– Я з Палесся…

Из года в год
за деда, за отца
жить –
как стоять до смертного конца...

В море с рек стекается вода.
Жизнь рекой такой же в смерть вольется.
Все как дым растает без следа,
И на счастье миг один дается.

Я не забуду, как сказанье,
пустую сцену, где в пыли
саперы с красными глазами
безмолвно щупами вели.

Победы праздник ждёт страна.
И с новой юбилейной датой
Поздравит каждого она
Бойца – фронтовика, солдата.

Лёнька Огнев, как аристократ,
По деревне с тросточкой гуляет.
До медпункта сходит и назад,
Будто бы стыдится, что хромает.

Ну что с того, что я там был.
Я был давно. Я все забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.

Какие лица смотрят на меня!
Не убежать от этих фотографий.
Какой-то добрый свет живёт во взгляде,
В манере встать и в простеньком наряде,
В морщинах рук, в открытости лица…

В неперспективной Гурьевке*
двадцать семь подворий.
На двадцати подворьях
вдовы мыкают горе.