В зарослях сиреневых ночами
Соловей, осыпанный росой,
Пел взахлёб, разрух не замечая,
Девушке с откинутой косой.

Надрывается репродуктор
голосами торжественными разными.
А за окнами – солнечное утро,
нарядное, как сам праздник.

Выбирал старшина по плечу гимнастёрку,
Чтобы не жала она, чтобы впору была.
«Не спеши, – говорил, – попримерь её толком,
Коли ладно сидит, то в порядке дела».

Бился я за Россию,
И где холмик дымился,
Где нас пули косили,
Я с Россиею слился.

Когда, прошедший всю войну,
Седой, глазами молодыми
Он молча взглянет на жену
И медленно бокал поднимет,

Когда тебя послали в бой,
«Прощай», – сказал мне, уходя.
Но где б ты ни был, дорогой,
Я буду около тебя.

Мне всё напоминает о тебе:
И записи в блокноте, и травинка,
Та самая, что ты в губах держала
И что забыла в томике стихов.

Природа спокойна была и богата,
И песня звучала прекрасной зари.
Там первую песню пропел я когда-то,
Березки просили меня: «Повтори…»

У каждого из нас была
Своя семья, своя забота,
Своя привычная работа
И мир привычного тепла.

Подниматься в атаку надо,
А тут этот проклятый дзот.
И солдат, сжимая гранату,
По-пластунски к нему ползет.

Только вспомню – перед глазами:
Жар с утра, не укрыться в теньке,
Мы вышагиваем с граблями
К не остывшей за ночь реке.

За то, что на свете я жил неумело,
За то, что не кривдой служил я тебе,
За то, что имел небессмертное тело,
Я дивной твоей сопричастен судьбе.

Мой ординарец не поймет, что значит «оседлать дорогу».
Алтайский пахарь, он седлал колхозного коня.
«Да под какое же седло?..» – бормочет он с упреком.
А ветераны говорят: «Да под седло огня!»

Чумаза, обтрёпана и весела,
Рассыпалась рота у края села.
Автобусов ждут и негромко поют
Шестнадцать убитых в недавнем бою.

Жили мы в Берлине.
С переводом
В край родной везло тогда не всем.
Мне уже исполнилось три года.