Я отца не пытаю
Про жестокость войны –
Всё по шрамам читаю,
По снегам седины.

Под Токсовом* война
Убила человека
С фамилией столь странной –
Гур-Арье…

Едва приехали – и сразу из теплушек.
Какой-то маленький литовский городок.
– А ты чего, браток стоишь, развесив уши?
А ну, давай сюда, делить сухой паёк!

На окраине села
С головою белой
Сына мать с войны ждала
И окаменела.

В году бывает два особых дня,
Когда встают в ружьё погранзаставы,
И вместе с ними в отсветах огня
Встают виденья подвигов и славы.

Это все на нотной бумаге:
Свист и грохот свинцовой вьюги,
Тяжкий шелест поникших флагов
Над могилой лучшего друга,

Есть я, есть ты в зелёном кимоно,
И телевизор смотрит диким глазом...
Я не люблю военное кино –
В нём всё не так, как в дедовских рассказах.

Вновь победная майская поступь
Нашу память тревожит острей.
Ту войну позабыть нам непросто –
Всем, кто был, и кто не был на ней.

В вагоне чуть-чуть тесновато.
Я – в самом углу, на краю…
Бойцы вспоминают – кто хату,
Кто мать, кто невесту свою.

И стало тихо. День звенел, звенел…
Не веря, я смотрела на картину:
Вслед взмывшей птице мальчуган свистел,
А голубь плыл, бесстрашно крылья вскинув.

Кинохроника 43-го года...
В кинозале грохочет, ревёт непогода,
Заметает окопы на дымной равнине,
И в рядах серебрится отсвеченный иней.

Вы сидите – кители зелёные,
Лица в обрамленьи седины, –
Женщины, боями опалённые,
Досыта хлебнувшие войны.

На отчем крылечке –
Крыльце золотом –
Закутала плечики
Тёплым платком.

Поэма-изба, и стоит в середине порядка.
Село – деревенькой, а значит, порядок один.
У каждой завалинки свой огород или грядка,
берёзы, да липы, да зимние гроздья рябин.

Уходим в ночь, еще не зная,
Что, может, завтра поутру,
Снег потемневший приминая,
Не все вернемся мы к костру.