Я спал в окопе тесном. Предо мной,
Январской озаренное луной,
Блестело поле. Красная ракета
С шипеньем догорала на снегу,

Земляк до Вислы шёл со мной,
Наш Тёркин – славная натура!
И принял здесь последний бой.
Давно известно: пуля – дура.

На Братское с мамой поеду
(Пускай передали: дожди)
Отпраздновать нашу Победу,
Жаль только, отец не дожил.

У двух пропавших сыновей
Могилы даже нет своей.
Могилу третьего нашли,
И то от Родины вдали.

Он шагал
Да опять пошучивал.
А гармошка
На все лады...

Лил дождь, и лебеди летели,
чтоб ночь в полёте скоротать.
И в дождь, и в жгучие метели
ему на площади стоять.

Поклон печному миру, сладкой тяге,
Травинкам шерстяным и протяным*.
Я далеко, я просто на бумаге,
Истаявший послевоенный дым.

Нет длиннее солдатских дорог.
Нет труднее солдатских дорог.
Погляди на любую былую –
Всё окопы лежат поперек.

Бабье лето, и бабы у сонной реки
Выколачивают половики.
Пыль нечаянных троп, военных дорог
Отпечатал тяжёлый солдатский сапог.

Метро. Воскреснувшие в бронзе,
Стоят солдаты Октября,
И электрическое солнце
Сияет, в мраморе горя.

Идем вдвоем на фронт путем-дорогой,
усталые, мы месим талый снег.
А по краям осевшие сугробы
напоминают о весне.

Враг идет. Прощай, родная!
Будь жива-здорова.
Мне ль томиться, оставаясь
Под родимым кровом?

Всех похоронят времена
На склоне лет, природой данных:
Тех, чьи известны имена,
И тех, кто ходит в безымянных.

Высота в расплавленном металле,
Гром и чад атаки огневой…
«Где-то там следы отца пропали, –
Нам писали сверстники его.

И был июнь, и рожь входила в колос,
Вставали стройки, плавился металл…
И девичий грудной и грустный голос
Кого-то звал в ночи, кого-то ждал.