Нас завели в болото,
Крикнули нам, смеясь:
– Ну, начинай работу,
Вычерпывай кружкой грязь.

Только вьюги войны отшумели –
жизнь по кругу пошла своему.
Из карманов отцовской шинели
шаровары слатали в дому.

Я вспомнил холодные годы,
по карточкам выданный хлеб
и длинные серые роты,
их песни, летящие в степь.

У отца моего не было ни орденов, ни медалей,
потому что его убили
в самом первом бою:
где-то под Ленинградом...

Небо смрадное над рожью.
Полыхает степь огнём.
Мы идём по бездорожью,
По родной земле идём.

Измятый, пожелтевший треугольник:
«Проверено цензурой», и печать.
Братишка мой, ещё вчерашний школьник,
Писал: «Привет, мои родные брат и мать...

Утренний багрянец,
Свежий ветерок,
За спиною ранец,
Сбоку котелок.

Ах, Россия!
У вас опять
Появились повсюду нищие.
А у нищего – погляди!

Тишина… Часовые застыли.
Ели в круге почётных постов.
Тесно воинам в братской могиле
Без тесовых гробов и крестов.

А на Невском проспекте опять людоход…
Почему-то я людям не рад:
Им назад уплывать – всё равно что вперёд,
А вперёд – всё равно что назад.

Кромсали небо яростные вспышки.
И днём и ночью город был в огне.
Расстался с детством я совсем мальчишкой,
Досрочно: на войне как на войне!

Леса обугленные, земли обожженные,
Простите мне, что в скорбный час
Я не оплакиваю вас.
А раньше было: в поле васильки

Карабкаются через ледники
Немецкие, альпийские стрелки.
Взбираются они на турьи тропы
И слушают в горах метели шум.

Просторный гроб у тёти Поли
И даже тонкое бельё,
Но на лице гримаса боли –
Печать страдания её.

Сколько в жизни было дней суровых,
Сколько было горьких дней в судьбе…
Я запомнил, как гуляли вдовы,
Собираясь в чьей-нибудь избе.