Что может быть слов этих проще,
Вздыхал председатель в те дни:
– Не бык ты, Матрёна, не лошадь,
Не очень-то лямку тяни!..

Читала, радовалась, пела,
Росла и крепла со страной.
С живой Волошиной сидела
За школьной партой за одной.

На тихую юность, залитую светом,
Спускается сумрак военного дня…
Так группа десанта, сносимая ветром,
Спускается в море чужого огня.

Хорошо мне в теплушке,
Тут бы век вековать, –
Сумка вместо подушки,
И на дождь наплевать.

Смеется девчонка семнадцати лет.
Смеется в землянке, приникшей к земле.
Видать, ее шуткой какой-то поддели –
Смеется девчонка в потертой шинели.

Он лежит в многолюдной палате.
Каждый день прихожу я к нему.
Каждый день в лихорадочном взгляде
Вижу что-то. А что – не пойму.

Толпятся густо завтрашние трупы
На улицах в плену дневных трудов.
На небе воют бомбовозов трубы.
Хрустя, крошатся кости городов.

Весенним жаворонком рея
В прозрачной майской синеве,
К нам на Амур с далекой Шпрее
Примчалась весть о торжестве.

Родимые степи Аги*,
На запад пошлите меня
К днепровским краям дорогим.
Мне дайте степного коня:

Снаряд был яростен и слеп,
С клеймом чужой державы
В земле, распаханной под хлеб,
Лежит осколок ржавый.

Потемневшая мятая ложка
среди прочих в столе, в уголке.
Черенок её загнут немножко.
– Это чтобы носить в сапоге...

Лил дождь,
и лебеди летели,
чтоб ночь в полёте скоротать.

Гранитной вершиной в молчании строгом
Под самое небо поднялся вулкан.
Его огибают пугливо дороги
И лес боязливо стоит по бокам.

Темны предгория Карпат.
Безвестным здесь прошёл героем
Мой дед – брусиловский солдат,
И мы с отцом окопы роем.

Ручьями бруствер быстрыми изрезан,
На нём густой травы и нынче нет,
И каска – проржавелое железо –
Лежит на дне окопа тридцать лет.