Иду по городу, где смолоду
Бродили, свежестью дыша,
И в каждом повороте города
Свой облик узнает душа.

Ты ждешь меня, ты ждешь весною.
А я, давно уже не твой,
за сердце схваченный войною,
иду дорогой фронтовой.

День угасал, неторопливый, серый,
Дорога шла неведомо куда, –
И вдруг, под елкой, столбик из фанеры –
Простая деревянная звезда.

Печальны были мамины глаза,
В них пелена горючих слез стояла.
И все слова, что я тогда сказал,
Она в душе своей запоминала.

Поклон печному миру, сладкой тяге,
Травинкам шерстяным и протяным*.
Я далеко, я просто на бумаге,
Истаявший послевоенный дым.

Я несколько дней по центру столицы
кружила…
И вот на вокзале опять.
Вижу усталые серые лица.

До Волги фашистскими ордами
Истоптан ковыль степной,
Но топчется враг возле города,
Стоит пред стальною стеной.

И в День Победы, нежный и туманный,
Когда заря, как зарево, красна,
Вдовою у могилы безымянной
Хлопочет запоздалая весна.

Даже в злую холодину,
Когда стужа лишь права,
Не рубил никто калину –
Разве можно? – на дрова.

Ночь на заставе брестской. Мне не спится.
И пуща Беловежская не спит…
Ах, знали б вы, что на душе творится –
Со мною наша Память говорит.

Кружит орёл, ища в реке добычу.
Вон дети пастуху несут обед.
Как всё знакомо взгляду, как привычно…
Давно изжита скорбь военных лет.

Послевоенное кино,
В котором в каждом кадре праздник.
И стар и млад до слёз все рады
Живое видеть полотно –
Послевоенное кино.

Он убит в боях за Севастополь
Августовским днём
В сорок втором,
И на дне пустынного окопа
Был он похоронен под огнём.

Война бетховенским пером
Чудовищные ноты пишет,
Ее октав железный гром
Мертвец в гробу – и тот услышит!

В рабстве народ твой немеет,
Ржавые цепи влача, –
Честный поэт не имеет
Пpaвa об этом молчать.