На окраине села
С головою белой
Сына мать с войны ждала
И окаменела.

Война без нас штыками отсверкала,
Всё меньше в списках числится калек…
Но вот вчера за чайной, у вокзала,
Мне повстречался странный человек.

Был ты ранен в жестоком бою,
В жестокой сражен борьбе,
Твой друг разорвет рубаху свою,
Твой друг перевяжет рану свою,

Мы глаз не смыкаем четвертые сутки,
А рядом с окопом цветут незабудки.
Солдат седоусый промолвил: «Цветочки,
Точь-в-точь как глаза моей маленькой дочки.

На огромной, вздыбленной, кровавой,
на земле, судившей по столам,
белым хлебом звали хлеб неправый…
Правый был с мякиной пополам.

Над весенним полем молодым –
Переливы птичьих голосов.
Вспыхнувшей зари рассветный дым
Заслонил зелёный дым лесов.

Нам до сих пор блокадный холод снится
В костях солдатских с Пулковских высот!
И до сих пор красы нетленной лица
Полк в поименном перечне ведет

Шумят под Можайском дремучие ели,
И сосны шумят, потерявшие сон.
Четыре недели, четыре недели
Сражается насмерть в лесу батальон.

Тишина рассветной рани
В заревом огне.
Расцвели цветы герани
В доме на окне.

Как иконы, их лики темны,
Но сияют седые их прядки,
Потому что за годы войны
С чёрным горем спознались солдатки.

– Привезли листовое железо.
– Кто привёз? – Да какой-то мужик.
– Кто такой? – А спроси живореза.
– Сколько хочет? – Да бабу на штык.

Из-за гор, из-за тумана
Песня вольная плыла.
По дороге к Инкерману*
Песня ранена была.

Я нынче страшным расстояньем
От мирной жизни отдален,
И вспомнить я не в состоянье
Театра свет, ряды колонн

…Дед выскочил из-за кустов,
Как грозный гром,
И поразил фашистов
Русским топором.

Беды били, беды мяли.
И на каждом этаже
Есть следы былой печали.
Но осадка нет в душе.