Прошедшим фронт, нам день зачтется за год,
В пыли дорог сочтется каждый след,
И корпией* на наши раны лягут
Воспоминанья юношеских лет.

Сосны соснам говорят:
«Гляньте: у делянки
Хорошо-то как горят
Вражеские танки!»

На горестной земле растет трава.
Был ночью дождь. И вот трава растет.
Война. Цветы в полях и синева.
Трава впитала порох, кровь и пот.

Мы к погонам привыкали не в строю,
Мы к погонам привыкали по вагонам,
Кипятком и сухарём давясь солёным,
Пацанами шли в солдатскую семью.

Кто знает, почему пятьсот весёлым
Мы общежитье наше нарекли?
Ребята, не отвыкшие от школы,
Мы поездов тех помнить не могли.

…А над городом нашим навеки умолкли сирены.
Бродят звезды в кустах одуряющей майской сирени.
Сад бушует вовсю. А хозяин? Схоронен в Польше.
А вдове – двадцать три. Двадцать три ей, вдове. И не больше.

…И осталось на исходе дня
Из наличной силы огневой:
Лишь заряд в винтовке у меня,
Пистолет с гранатой у него.

О, китайские львы! Вы стоите на невском берегу,
Как стояли нерушимо в дни блокады гитлеровцев.
С ленинградцами вместе вы одержали победу,
И никто вас не победит, как и ленинградцев.

Поздно вечером сын возвратился домой,
И о том говорили пустые глаза,
Что его не возьмёшь ни сумой, ни тюрьмой,
Отвернулся к стене он и только сказал...

Москва. Концерт. Актриса в черном платье
двадцатый раз выходит на поклон.
И зал влюблен, как сорок тысяч братьев,
и я один сильней, чем зал, влюблен.

Много месяцев этой войне.
Дни, как танк тяжелы, шагают.
День и ночь я грущу о тебе,
Ясных глаз мне твоих не хватает.

Кто-то в детстве мяч гонял ногами,
Кто-то плакал от больших утрат…
Боль мою делил я с голубями,
Тишину встречая по утрам.

Еще грохочут у вокзала
Удары танковых атак,
Но сломлен враг, и плещет алый
Над ратушею Львова флаг!

Мы дружили с фронтовиками,
с настоящими мужиками,
быть почётно учениками
у великих отцов своих...

Кони ржали,
Мычали коровы.
И дрожали
Пожары багровы.