Только выйду за ворота,
Только выбегу – и вот
Вижу: движется пехота,
По бокам стоит народ...

Притронулась печаль,
Легла на лоб ладонью…
Зима. Снега. Февраль.
Промёрзший подоконник.

Кто думать мог в тот год далекий –
В суровый год, в свинцовый год, –
Что не погибнут эти строки,
Что это слово – не умрет?

Ни апельсинами, ни мятою
Машинный запах не стереть.
Я помню руки узловатые
И пальцы без фаланг на треть.

А Родина – не во поле березы,
Не тощая картошка в чугунке,
Не первые признания и слезы,
Не домик детства на Миасс-реке

Был он пасынком тыла,
и его, как смогла,
не родня приютила –
станция Юшала*.

Напевала мать
Мне про Чуйский тракт,
Песней душу
Детскую ранила.

Если войны не будет,
Пойдёт всё, сынок, постепенно –
От первых шагов несмелых,
От первых осознанных слов.

Я видела в детстве донские туманы,
Я знала повадки лихого коня.
Далекие предки мои атаманы.
И нет иудейских корней у меня.

Уже послы живут в тылу глубоком,
Уже в Москве наркомов не видать,
И панцирные армии фон Бока*
На Химки продолжают наступать.

Зрачок холоднее свинца…
И губы свинца холоднее…
Я так представляю отца,
Сражённого взрывом шрапнели.

Он предо мною – без медалей,
Простоволос, безног и слеп,
Осколком гитлеровской стали
И меж бровей пропахан след.

Кровавый изверг – под Москвой,
Суров и грозен час!
Товарищ воин! За тобой
Весь мир следит сейчас!

Вся-то баталия проще простого:
Марш изнуряющий, бомбы, паром,
Клюнуло там на Дону, под Ростовом,
При отступлении в сорок втором.

Кровавый бой. Бомбежка.
Привал. Разбитый лес.
Печеная картошка,
сухой деликатес.