И убивали, и ранили
пули, что были в нас посланы.
Были мы в юности ранними,
стали от этого поздними.

Ни братьев старших нету, ни отца,
И за мальчонку некому вступиться.
Но своего сумеет он добиться,
Пусть даже и не в роли храбреца.

Железная на кладбище ограда,
Неяркое свеченье листопада,
За дождевой морокою кусты,
Оплаканные тихие кресты.

Улицы зимней безумный разбег…
Где он, простор белизны неоглядной?
На тротуарах утоптанный снег
Так же, как на мостовых, – шоколадный.

…Летели «юнкерсы» на город наш,
Готовы всё испепелить на свете…
Тогда попала бомба в Эрмитаж,
В скульптурный зал с творением Россетти.

Война с блокадой черной жили рядом,
Земля была от взрывов горяча.
На Марсовом* тогда копали гряды,
Осколки шли на них, как саранча!

Детство, детство!
Музыка и топот.
Эшелоны.
Беженцы.

Сегодня песню новую
Я слышу поутру,
Веселую, бедовую,
С такой уж не умру.

…А комод хранил рубахи, как надежды…
А война уже не шла который год…
И последняя на шест была надета
И поставлена на чей-то огород.

Венкам железным не зацвесть.
Не пахнут восковые розы.
И не роса на травмах здесь.
А – слёзы...

На той же он плите опорной,
Исправен у него лафет,
Не зачехлён и хобот чёрный,
А вот прицела в шлице нет.

Я – партии сын, и Отчизна мне мать,
В бою я не буду назад отступать,
А если погибну в жестоком бою,
Скажите словами народу:

Были отняты жадной войной
И мечты, и пора моя лучшая.
Рано юность рассталась со мной,
Но любовь дождалась-таки случая.

В худом пальтишке, тощий и голодный,
Промокший и продрогший до костей,
Я пресловутый возраст переходный
Встречал в рассветной мгле очередей.

Политая кровью и потом,
Согретая солнцем весны,
Земля не бывает банкротом,
Земля не имеет цены.