И в памяти встанет картина:
Болотце. Тропинка. Калина.
И юной травы пересверк.
Спускается с горки в долину...

Россия, отходим! Ещё не темно,
Ещё и снаряды не рвутся.
Нам горькое право сегодня дано
На пройденный путь оглянуться.

Вспомните, ребята, поколение людей
В кепках довоенного покроя.
Нас они любили,
За руку водили...

Гремит медноголосие «Славянки»…
В сознании фронтовика встают
Российские вокзалы, полустанки –
Пронзительный военный неуют.

Мы с тобой из-за парты
На войну уходили.
Не в вагоне плацкартном
Мы по жизни катили.

Жизнь повзводная и поротная,
Где с притопами и прихлопами
Пляшет баба Война косоротая
Над траншеями и окопами.

Фронтовиков сверкают ордена,
всплеск радости сквозь боль воспоминаний.
Я понимаю в этот день, страна,
как высока цена твоих страданий.

…Ей было пятнадцать: зеленая ветка
От старого корня земли белорусской.
Я звал бы ее на свидание: «Ет-к-а!..
Ма-ры-я-а! Ма-ру-ся-а!!!

Не видел я –
но помню я,
как с тех июньских дней
«Вставай, страна огромная…»*...

Я много лет живу и думаю,
До боли душу теребя,
Что, может, кто-нибудь судьбу мою,
Что, верно, кто-нибудь беду мою

На заре – так устроен я, что ли? –
Снятся мне деревенские сны.
Вижу тропку, бегущую в поле,
И над ней – две ветвистых сосны.

Один он остался в живых после боя,
И, раненный сам, выбиваясь из сил,
В воронке, среди разбомблённого поля,
Убитых товарищей похоронил.

Пусто место мамино с отцом…
Был отец когда-то молодцом.
На коньках вдвоём они стоят.
На меня вдвоём они глядят.

На земле ледниковой, огромной
Что ищу я у дзота-норы?
Может, ветка моей родословной
Обломилась у этой горы?

Окоп мой вырыт в полный профиль, –
Не придерется старшина.
Я даже глиняные крохи
С усердьем выбросил со дна.