В часы бомбёжек и атак
Со мной на фронте было так,
Что подступавший смерти час
Я рядом чувствовал не раз.

В двухсветных залах Русского музея
Я с необычной жадностью глядел
На воплощенье красок Зюйдерзее,
На паруса испанских каравелл.

С полыханьем угарным
Я мальчишкой знавал
Поселковой пекарни
Знаменитый подвал.

А обелиск фундамента не знает:
Поднялся он со дна земли родной.
Он грозовою чернотою залит,
Он бел от непогоды снеговой.

До боли стиснув зубы,
Полк высоту берет.
И не играют трубы,
И барабан не бьет.

Прошел войну и назван ветераном,
И грудь узка для боевых наград.
А вот по-настоящему не ранен…
Но разве я, ребята, виноват?!

До войны я, по правде, не знал языков,
но война мне вдолбила сурово
сотню слов по-немецки,
по-японски пять слов

Не забавы ради, но попросту,
Покоряясь молчком судьбе,
Мы с братишкой спешим за хворостом,
Потому что зима в избе.

…Да разве об этом расскажешь,
В какие ты годы жила!
Какая безмерная тяжесть
На женские плечи легла!..

Утро. Невский залив. Катер тянет всё ниже.
И в холодной воде еле теплится жизнь.
Командир мне сказал: «Вам приказано выжить!
Так что ты, старшина, как-нибудь продержись!»

У нас был примус.
Бывало, только вспомнишь – он шумит.
Там
мама возится с кастрюлями

Нам время не даром даётся.
Мы трудно и гордо живём.
И слово трудом достаётся,
И слава добыта трудом.

Нам радости разве что снились.
Без хлеба, без ласки отцов
Мужали и в горе крепились
Мальчишки военных годов.

…А над городом нашим навеки умолкли сирены.
Бродят звезды в кустах одуряющей майской сирени.
Сад бушует вовсю. А хозяин? Схоронен в Польше.
А вдове – двадцать три. Двадцать три ей, вдове. И не больше.

В бой иду, как витязь древний,
За тебя, моя земля,
За привольные деревни,
За широкие поля.