– Шура, Шура! Александра,
На вечёрку выходи...
За полями, за лесами –
Юность-молодость, поди.

Его убили на войне…
Он не откроет в избу двери,
Пришло известие жене
О том, что… А она не верит.

Послевоенные базары,
Где тары-бары-растабары
Велись успешнее, чем торг:
Фуфайки, кепки, портсигары...

Дом с разбитой готической башней,
с развороченной взрывом стеной,
еще ночью гудящей – вчерашней, –
огнедышащий был и живой.

Все окна проглядела наша хата,
Мечтая заглянуть за горизонт.
Весна, увы, не дождалась солдата,
Седьмое небо выплакав дождём.

Ты без конца глядишь в окно
На пыльный и пустой задворок,
И чуткий градусник давно
кричит надрывно: сорок! сорок!

Донец уже в снегах. Река недавно стала.
Замерз и тот затон, где в детстве плавал я.
Сегодня, как и встарь, под мерный гул металла
заводский дым плывет в небесные края.

Сейчас подниматься. Пора.
Как будто бы после потопа,
Земля под ногами сыра,
И хочется прочь из окопа.

Пришла к заутрене в церквушку,
Поклоны била до земли:
«Храни, Господь, безвинных души!
Мои печали утоли.

Травка в окопе
жесткая и шершавая.
Летное небо,
невыносимо синее.

Казак вернулся с дальнего похода.
Всё время на войне да на войне.
Легко сказать, а он почти три года,
Три года не был в этой стороне!

Роса сверкала россыпью кристальной,
Когда из госпиталя вышел я.
Я шел домой, и запах госпитальный
Уже выветривался из меня.

Красные маки. Белый рушник.
Маки остались. Стебель поник.
Красные маки в сердце цветут,
Если нас помнят, любят и ждут.

Широкою стеной окопов
Изрыт врагом передний край,
А рядом, будто в землю вкопан,
Стоит израненный трамвай.

Опять октябрь настал. Лист клена то и дело
К земле скользнёт, как гроздь рябины спелой.
Я всё бросаю вдруг – не знаю отчего.
Спешить ли надо мне? Или встречать кого?