Оркестра гром.
И стяги впереди.
И ветеранов строй за ротой рота.
И генерал бывалый...

Не знаю, сколько их зарыто
Вблизи от нейсских* мокрых дамб,
Где пулемёт стучал сердито,
Как мой подбитый пулей ямб**.

А мы с тобой, брат, из пехоты.
А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счеты…
Бери шинель – пошли домой.

У меня был сад в цвету – он изрублен в щепы,
У меня был дом – его занял враг свирепый.
Если друг остался там – он во мраке склепа.

Прежнею эпохою прославленный,
он сидел на празднике, больной,
словно на посмешище оставленный
вероломной быстрою судьбой.

– А легко ли возить похоронки?
Посмотри на мою седину!.. –
Тётя Оля была почтальонкой
всю войну.

Сын подрастёт. Вопросами наполнится
Наивный родничок его души.
Придёт он, спросит:
– Что такое солнце?

Я признан был писателем во взводе
И радовался, помню, от души,
Когда шептали: «До слезы доводит…»
И приносили письма: «Отпиши!»

Поле Прохоровское, здравствуй!
Твой широкий снежный покой
Сотворён человеческой страстью
И тяжёлой солдатской рукой.

Мир
Рухнул
Когда оказалось
Что стены моей разбомблённой школы
Были в середине красными.

Бой шел всю ночь, а на рассвете
Вступил в село наш батальон.
Спешили женщины и дети
Навстречу к нам со всех сторон.

…Погаснет экран.
Мы вздохнём с облегченьем: прошло!
Концлагерь, бои, партизаны – в архивах, на плёнке…
Но плачет соседка, уткнувшись на кухне в окно:
Ей ветер афганский недавно принёс похоронку.

В атаке наши танки. Напролом!
Не время колебаться – с фланга надо бы…
Спешат за отступающим врагом
И рушатся бетонной кладки надолбы.

Фотографии на стенах
Незаметно, постепенно
Выцветают, словно сад,
Но по ветру не летят.

Вы сидите – кители зелёные,
Лица в обрамленьи седины, –
Женщины, боями опалённые,
Досыта хлебнувшие войны.