Яблоко на дольки, понемножку,
Бабушка на всех нас разделила,
Положила зёрнышки в ладошку
И потом в горшочек посадила.

Неужели это то же самое солнце,
что сдирало с меня кожу в Дубровнике
и отогревало душу в Миассе,
раскалывало голову в Каракумах...

Если ноги гудят,
Если веки свинцовыми стали,
И озноб пробегает,
И врезались в плечи ремни,

Кто-то родом из детства…
Я – из войны,
Из блокадного бедствия,
Из ее глубины.

Шли в атаку, как приказано, попарно.
Вдруг товарищ мой умерил бег:
Не об этот ли валун, валун коварный,
Он споткнулся и упал на красный снег?

Кто-то нас заслонял от брони,
Становился к станкам на подмостках...
Мы играли в войну на крови
Мужиков и плечах подростков.

Бесконечной тяжестью во мне –
Груз воспоминаний о войне.
В мыслях и в душе её шаги.
Боже, если можешь, – помоги!

Трудней всего – подняться под огнем,
Оставить за спиной броню траншеи.
Что может быть отчаянней, страшнее,
Чем в полный рост подняться под огнем?!

В пору военных разрух
С хлебом в стране было туго.
Не выпускала из рук
Ты ни винтовки, ни плуга.

В паре черных кожаных сапог
Ох, как много я прошел дорог!
И когда, путь завершив земной,
Лягу я в окоп последний свой –

Отход прикрывает четвертая рота.
Над Волховом тусклое солнце встает.
Немецкая нас прижимает пехота.
Спокойствие. Мы прикрываем отход.

Пока я смиренно стоял на своём
И ждал молчаливой победы под старость,
Воскликнул товарищ:
– Давайте споём!...

Светился Полоцк в летней дымке сизой.
Гот*** – бог атак – доволен был вполне,
Когда с колонной танковых дивизий
Молниеносно подошёл к Двине****.

Я чту закон, который вечно свят, –
Не надо тостов, громких слов не надо…
Молчанием помянем тех солдат,
Что не пришли с полей войны когда-то.

Ни разу я не плакал на войне…
А возвратившись на родное поле,
Глаза свои зажмурил поневоле;
Печаль великая сдавила сердце мне.