Восходит день дымами в поднебесье,
В моей деревне, милой стороне.
Над нею журавли прощальной песней
Медлительно проходят в синеве.

Фронт. Стая поднялась воронья –
Знать, фыркнул миномет спросонья
Как будто отмахнулся: на!
Возьми! И снова тишина.

Ветераны войны сидят на протезном заводе.
Говорят о делах, о не в меру дождливой погоде,
на ненастье ворчат – впрочем, так, добродушно, без злости:
ноют старые раны, мозжат повреждённые кости.

В военной суете вокзала
Проезжий люд сновал, жуя.
Прощаясь, мама мне сказала:
«Тебя уж не увижу я».

Запах свежевспаханной земли
Передать словами невозможно:
В нём кричат тоскливо журавли,
В нём о чём-то шёпот ветра с рожью.

Я очень люблю картошку.
Картошку жёлтую,
Картошку красную,
Картошку чёрную, из костра…

Харьков слышит гул родных орудий.
Гул все громче. Звук разрыва сух.
Превратились в слух дома и люди,
и деревья превратились в слух.

Когда о доме, о семье
Поговорят друзья в траншее –
Теплей им на сырой земле
И на душе у них теплее.

Как я их всех люблю
(и их всех убьют).
Всех –
командиров рот

Все, что мне велят, отлично делаю.
Тут ни страх, ни совесть ни при чем.
Родину, декабрьскую, белую,
Подпираю раненым плечом.

Нас поднимали в ночь повестки:
К пяти утра – в военкомат,
Вставали мамы с нами вместе,
И нас удерживал их взгляд.

Печалью не отмеченные дали.
И болью не отмеченные дали.
Да есть ли таковые на Руси?
Взгляни-ка на отцовские медали...

Когда созреет срок беды всесветной,
Как он трагичен, тот рубежный час,
Который светит радостью последней,
Слепя собой, неискушённых, нас.

На запад,
на запад,
на запад!
Навстречу неведомым плёсам…

Война распяла детство.
Оставила наследство:
Сухую ёмкость фраз,
Почти звериный глаз...