Харьков слышит гул родных орудий.
Гул все громче. Звук разрыва сух.
Превратились в слух дома и люди,
и деревья превратились в слух.

Всей громадой земной, всею мощью скудельной –
Мчимся в ночь, повернуть не судьба!..
Тускло светит оконцем в дали беспредельной
Над затейливой речкой изба.

Мы все его запомнили по-разному,
Тот день, когда закончилась гроза.
И в памяти моей – от горя красные,
Тоскующие мамины глаза.

Двадцать лет стоял на пьедестале,
А потом пошёл вдруг старшина
Поглядеть, какие люди стали,
Как живут родные и жена.

На берегу седого моря,
На берегу красы Невы,
Город мой, познавший горе,
Я к садам твоим привык!

Молчит, сиротлив и обижен,
Ветлы искореженный ствол.
Заброшенный пруд неподвижен
И густ, будто крепкий рассол.

Нередко в спорах слышу нареканья,
Что настоящих бед не испытал,
Что не видал сражений и страданья,
Что про окопы в книжках лишь читал...

Появляются чаще и чаще
Списки тех, кто в боях награжден,
Списки милых, но разно звучащих
И по-разному близких имен.

Я, в крепости Брестской бывая не раз,
О Вере Хорецкой слышал рассказ.
Когда приближалась лихая пора,
Она заявила: «Я – медсестра!

Война осталась в прошлом веке,
давным-давно была она.
Но всё же в каждом человеке
живёт война.

Мы не слышали взрывов снарядов,
Нам о смерти здесь пули не пели,
Но война проходила рядом
Сквозь простреленные шинели.

Мы выбирали берёзы прямые,
стройные в нашей весенней долине,
глядя на слезы деревьев немые,
с сердцем тяжёлым берёзы валили.

Я видел берёзу в бою, под огнем.
Она розовела с рассветом.
Неяркое солнце ласкало ее
Скользящим, трепещущим светом.

Давно закончилась война,
Что полземли сожгла.
Но горько женщина одна
Любимого ждала.

Он прибыл домой ненадолго, из госпиталя,
Большой, но больной и слабый.
Старухи молились, шептали: «О господи»,
Плакали горько бабы.