Землянка низкая темна.
Печурки маленький пожар.
Взяв заявленье, на меня
Взглянул с улыбкой комиссар.

От пепелищ и от развалин
На запад по пятам убийц…
Да, в том году не признавали
Мы государственных границ.

Хмельные вагоны на рельсах шатались.
И Курск, и Орел позади уж остались…
И вечер окрашен был ультрамарином,
Когда я увидел в окне Украину.

А может быть, пройдёт
Немало лет.
И вех.
И я увижу тех,

День угасал, неторопливый, серый,
Дорога шла неведомо куда, –
И вдруг, под елкой, столбик из фанеры –
Простая деревянная звезда.

Картон коробится уже,
Из ветхой рамки выпадает.
Довольно простенький сюжет.
Но так бывает, так бывает...

Ой, как ноша её тяжела.
До чего ж далеко до села!
Только пули шальные свистят,
Только пот с неё катится градом:

По Староладожскому каналу происходил сенокос.
Колокольчики –
маленькие поднебесные люстры –
излучали оттенки неба.

«Здесь жил Пушкин». «Здесь жил Маяковский».
Мрамор славы. Бессмертья металл.
Видел мемориальные доски.
Но такую, клянусь, не видал.

Первый дед мой, Давид Самуилович Курузбавер,
И второй дед, Василий Иванович Лукощук, –
Вам, кто мир – словно Дженнер* – от оспы тевтонской избавил,
Посвящает стихи недостойный и беглый ваш внук!

Пашут небо тучи хмурые.
Ни луны, и ни звезды.
Валуны – медведи бурые –
Затаились у воды.

На кромке переднего края,
лишь крикнуть успевший: «Вперед!»,
он знает, что он умирает,
не верит, что насмерть умрет.

Противнику был послан ультиматум,
А мой комвзвода в званье старшины
Пал смертью храбрых на проспекте, взятом
За час до окончания войны.

Когда я в госпитале пел
Среди беды самой,
Был очень слаб и неумел
Картавый голос мой.

Этот день, может статься, будет и солнечным:
Траурная человечья река
Пронесёт по проспектам на спинах беспомощных
Последнего фронтовика.