Лес содрогнулся от взрыва,
Билось о сосны эхо,
Плакало и стонало,
Не находя пути.

Ветер раздирал туманы в клочья,
Леденел мгновенно над рекой,
Но старик отчаливал и ночью
По привычке старой фронтовой.

От знакомых запахов хмелею
И вокруг во все глаза гляжу.
По шумливым Брасовским аллеям,
Словно в детство, заново вхожу.

А в деревушке нашей малой,
При дедах наших и до них,
Всё рядовых рожали мамы,
Всё рядовых, всё рядовых.

Глубокий шрам: я сразу же узнал
И своего волнения не скрою –
Высокий поседевший генерал
Задумчиво проходит перед строем.

Когда это будет, не знаю:
В краю белоногих берез
Победу девятого мая
Отпразднуют люди без слез.

Мы проводили в первый день отцов.
И были эти проводы суровы…
В войну мне не пришлось встречать вдовцов.
Но множились в округе вдовы… вдовы…

Ночь. Тучами окутанная ночь.
Как бешеную бурю превозмочь?
Гремучий шквал из вражеской страны
Рокочет на просторах наших нив.

Не спится. Слышу птичьи трели.
Рассвет перед атакой тих.
А бог войны уже нас делит
На убиенных и живых.

Это все на нотной бумаге:
Свист и грохот свинцовой вьюги,
Тяжкий шелест поникших флагов
Над могилой лучшего друга,

Синее, обыкновенное
Небо послевоенное.
Ни тыла, ни передовой,
Крыша над головой.

Хмуро дремлют вековые ели,
Затерялся след военных троп,
И уже заметен еле-еле
Весь оплывший, брошенный окоп.

Нас хоронила артиллерия.
Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,
Теперь клялась, что нас любила.

Если я не вернусь, дорогая,
Нежным письмам твоим не внемля,
Не подумай, что это – другая.
Это значит… сырая земля.

Травка в окопе
жесткая и шершавая.
Летное небо,
невыносимо синее.