Он в грудь по пьянке не стучал,
Что всё когда-нибудь зачтётся:
Он о войне своей молчал,
Боясь, что сердце разорвётся...

Была Победа ветром, маем,
Травой и запахом земли.
В цехах мы двери открывали,
Рекой по улицам текли.

Что бросил я в обугленной России?
Церквушку с размозженной головой?
Разбитый танк, как черный лжемессия,
Братается с нескошенной травой.

Кровавый бой. Бомбежка.
Привал. Разбитый лес.
Печеная картошка,
сухой деликатес.

Бескозырку я надену,
выйду на причал.
Чайки, с волн сбивая пену,
жалобно кричат.

Они обещали когда-то
Прийти непременно домой,
И, верные слову, солдаты
И летом идут, и зимой…

Я шинелью во сне укрываюсь –
Так тепла, и мягка, и плотна.
А когда на врага я бросаюсь,
Превращается в крылья она.

Когда на смерть идут – поют,
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою –
Час ожидания атаки.

Когда пожар на горизонте гас,
Не раз в землянке тихими часами:
«Мы возвратимся, только ждите нас», –
Писали мы, порой не веря сами.

Песни буйные горланя,
Немцы шли, орали: «Хох!»
А теперь язык к гортани
У захватчиков присох.

Луна военных лет
Висела дополнительной
Ракетой осветительной,
Струя мертвящий свет.

Надел шинель, винтовку взял –
Ну чем не воин? Но куда там!
Я стал мечтать, но я не стал,
Не стал тогда еще солдатом.

Нас четверо в окопе. Дождь идёт,
погодка – никому не пожелаю…
На левом фланге злится пулемёт.
На правом фланге миномёты лают.

А я опять читаю письма –
Те, что прислал с войны отец.
С врагом неделю батя бился –
Погиб под городом Елец.

Их находили возле труб печных,
В золе, горячей от пожаров жгучих.
Потом в шинелях новеньких своих
Вышагивали в сапогах скрипучих.