Он упал, подкошенный осколком,
Даже звука не слетело с губ.
День кончался. Солнце заходило,
Отблеском заката, словно шёлком,

По нашей улице щербатой
Стучали утром костыли.
Отец прошёл войну солдатом
До вражьей выжженной земли.

В дом родной, выбиваясь из сил,
Пехотинец спешил…
Полевая дорога
К селу привела наконец

Когда вступили мы впервые
В ревущие сороковые
(Но не широты, а года),
Мы не смогли бы, не сумели...

Был фронтовик сутул и сед,
И очень неречистый:
– Порой своих бомбили все –
И наши, и фашисты.

Ну и клоунада – нету сил!
Стал я обезьяной дрессированной,
Чтоб эрзац-подштанники носил
Из бумаги мелкогофрированной.

Такие, братва, дела,
Удачливо, черт возьми,
Группа захвата была
Составлена из восьми

Мне возвращенье рисовалось так:
Блеснет у входа конская подкова –
Такой простой, такой железный знак
Спокойного житья-бытья людского, –

Затишье… Июньского грома раскаты
Порой орудийного гула слышней.
Но гроздья колючки не сняты с рогаток,
И дула глядят из-под шапок ветвей.

Я тороплюсь меж черными домами,
Проводником мне служит неба клок.
Я захожу в убежище… Огнями
Сверкающими залит потолок.

Я не был в бою,
А было их сколько!
Но в память мою
Вонзились осколки...

Я отца терзал вопросами
Про войну, и, хмуря бровь,
Он в ответ: «Чего ж хорошего? –
Грязь, работа, пот и кровь…

В Рыбацком по берегу девочка шла
Тропой, что к Неве протянулась.
А рядом, в волнах, бескозырка плыла,
И девочка ей улыбнулась.

Спиной к врагу. Горят мозоли.
А сзади – лающая речь.
Хотелось зверем выть от боли
И поперёк дороги лечь.

Выветривает время имена,
Стирает даты, яркие когда-то.
Историей становится война,
Уходим в книги мы, ее солдаты.