Но как я забуду то хмурое утро,
То хмурое утро декабрьского дня,
Когда, презирая и смерть, и увечье,
Ты телом своим прикрывала меня.

Ну как мне внуку объяснить,
Когда он слишком мал,
Зачем ходил я немцев бить
И зренье потерял?

Я хожу не в пальто – в шинели.
Не по жизни иду – по войне.
Боль заживших давно ранений
И теперь меня мучит во сне.

Родимые степи Аги*,
На запад пошлите меня
К днепровским краям дорогим.
Мне дайте степного коня:

С берез, неслышен, невесом,
Слетает желтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.

Оголодала мать…
И я в её утробе…
Кровя её скупы, надежды окромя…
Во скудости своей смешались крови обе
И ткали жизнь мою, неслышимо гремя…

Шел сорок пятый год в зарницах.
Бомбежка. Фланговый удар…
Полз по земле Аустерлица
Ко мне с бинтами санитар.

Если ночью вышел в час тревоги,
Ты иди и не гляди назад.
Будет ветер звать нас у дороги,
Будет простирать к нам руки сад.

Выдохнул:
«Не поминайте лихом!» –
На таран идущий Талалихин*...

Мы по Ладоге ехали ночь напролёт.
Справа лопался лёд, слева рушился лёд,
Помню вспышку и свист, помню снега ожог,
Чью-то руку и голос: «Не бойся, дружок».

А поезд мчится...
Вьются рельсы,
и громыхает сталь о сталь.
В теплушках шатких –
погорельцы...

Куковала в рощице кукушка,
Серебрились росы на листве.
Поутру забила гулко пушка
Над землянкой нашей в синеве.

С фронта письма,
письма,
письма…
Часто в них одно – «…убит…»...

Кружится шумная планета.
И каждый век несёт свой крест.
Пока на свете есть Победа,
жива страна и жив отец.

Кто видел – не забудет никогда
Сожженные, истерзанные трупы,
Разбитые деревни, города
И обгорелые печные трубы.