Каганец бензиновый неярко
Желтый свет бросает по стенам.
Улыбаясь, девушка-мадьярка
Свой бокал протягивает нам.

Волжские в дымке степной места,
Желто-зеленые редкие травы –
Очень красивая высота
В двух километрах от переправы.

Давно запаханы траншеи…
Земля цветёт и хорошеет,
И жаждой будущих свершений
Полны мальчишеские сны.

Потому что жизнь всё же – не что, а как,
и уздечка – из кожи именно, а нейлон,
может быть, и прочнее даже, но мой резон,
что и лошади тоже – в коже особый смак.

Нет, не просто меня убить.
Извещенье придет – не верьте.
Чтобы Родине вечно жить,
Я не кланяюсь подлой смерти.

Появляются чаще и чаще
Списки тех, кто в боях награжден,
Списки милых, но разно звучащих
И по-разному близких имен.

Что-то нужно забывать, а что-то помнить.
Прошлое со мной уселось рядом.
Уши сжав, бежит покой из комнат,
Слыша голоса визжащие снарядов.

Он в жизни не успел… Всё было так внезапно:
и взрывы чёрных бомб средь утренней росы,
и в мирной тишине вдруг полыхнувший запад,
и сборы на врага, как прежде на Руси.

В боевом солдатском званье,
В гордом званье старшины,
В новом обмундированье
Возвратился дед с войны.

Ржавая гильза из-подо Ржева,
как поминальная свечка, стоит
в книжном шкафу лет пятнадцать уже, а
сколько ещё ей стоять предстоит?

С мужьями пожить не успели,
Заморских не ведали мод.
Зато отработать сумели
За десять веков наперёд!

Мы знаем – будет странный час
И по домам пойдут солдаты,
Но мы не знаем, кто из нас
Дойдет живым до этой даты.

В деревне чествуют Победу,
как всюду по родной стране...
Мальчишка, бить фашистов еду
Я в повторяющемся сне:

Открытые степному ветру,
Дома разбитые стоят.
На шестьдесят два километра
В длину раскинут Сталинград.

– Чего ты, старик, над водою стоишь,
И машешь веслом, и тревожно молчишь?
– Стою, поджидаю родные полки.
Я Кий, перевозчик с пленённой реки.