Умолк фугас. Прошла беда.
Как будто в первый раз увидел
Развалины и города,
Проходит воин и строитель.

Когда метет во все широты
Мужское злое «душу – мать!..»,
Никто распластанную роту
Не может с наледи поднять.

Я этого парня запомнил навек –
В выцветшей гимнастёрке,
С суровою складкой набрякших век,
С морщинкой в межбровье горькой.

Мой конь ещё в лугах гулял.
Тень к чёрным корневищам жалась,
И первый луч себя ещё в росе не изломал.
Мгла розовая дрогнула и с голубой смешалась.

Мы идем. Кишинев предвесенний…
Бродит ветер по нивам седым,
И на запад, как тень преступлений,
Отступает пожарища дым.

Помню Поныри! Птицы кричали.
В дальней роще дымился костёр.
Задохнулась душа от печали,
Обожглась о сентябрьский простор.

В тылу солдат кормили – не до жиру:
Скажи спасибо, что одет, обут…
Мы с братом рядом с полустанком жили
И видели в вагонах худобу.

Не называй последней эту повесть –
Еще не кончен сказ правдивый мой.
В лугах зеленых над рекою Полисть
Три дня хрипит тяжелый, страшный бой.

Нужна большая мера одиночества,
Чтоб не забыть ни имени, ни отчества
Солдата с перекошенным мешком,
С полей войны бредущего пешком...

В вагоне чуть-чуть тесновато.
Я – в самом углу, на краю…
Бойцы вспоминают – кто хату,
Кто мать, кто невесту свою.

Скошены последние гектары,
Не найдёшь в полях ни колоска.
Перебором тихих струн гитары
Осень приплыла издалека.

Старый фронтовик не скажет: «Страшно было».
Скажет проще: «Было тяжело».
На войне изматывало силы
То, что в жизни повседневно шло.

Поля в воронках и в окопах,
В лесах – обугленные пни,
На большаках, на узких тропах
Крест-накрест надолбы одни.

Мы воробьёв не били из рогаток –
Другому детство выучило нас:
Мы знали разных марок автоматы.
На косогоре старая сосна
Сейчас стоит угрюмая, сухая.

С войны в земле лежал солдат,
На дне заросшего окопа,
Сжимая ржавый автомат.
Он лишь сегодня был откопан.