У женщины седой, немного строгой,
Медали с орденами в два ряда:
Она прошла военною дорогой
И наши, и чужие города.

В Америку съездить бы, что ли?
Давно я хотел побывать.
Но держит ведь русское поле,
Ругает обиженно мать.

Если летишь ты с фашистами драться,
Бей их нещадно в упорном бою.
Помни, товарищ, что все ленинградцы
Смотрят с земли на работу твою.

В Сумках*, селу однолетка,
бабка Анисья жила
и говорила соседкам:
«Сро́била все я дела.

Это я был на бронеплощадке –
Долговязый, робкий, молодой?..
Немцы клали в шахматном порядке
Мины – неминуемой бедой.

Хотелось пить, спекались губы,
И едкий пот струился с лиц.
Но зря мы обступали срубы
Врагом отравленных криниц.

По всей России
Раздувают щёки музыканты.
На площадях у всех вокзалов
Играет духовой оркестр.

Он был беспомощно-смешон в строю:
Как поварской колпак, сидит пилотка,
Похожая на длинную змею,
В пыли дорожной тянется обмотка.

Не закалило ни своё,
ни чьё-нибудь чужое горе.
Над Беларусью вороньё
вопит истошно в диком поле.

Пел сверчок без страха и заботы,
В сталь окошко заковал мороз.
Немцы ели мёд, нарезав соты.
Обсосавши, сплёвывали воск.

Их мать вскормила и вспоила,
На них загадывала сны.
Она для мира их растила,
А получилось для войны.

Так бывает необъяснимо:
Как на выдохе, вдруг замрёшь.
Сколько раз пробегал я мимо
Огородов этих и рощ!

Учились в Некрасовской школе.
Над школой кружили стрижи.
За школой колхозное поле
Звенело колосьями ржи.

Нам не дано спокойно сгнить в могиле –
Лежать навытяжку и приоткрыв гробы, –
Мы слышим гром предутренней пальбы,
Призыв охрипшей полковой трубы

Знаешь, Валюша Довгер,
я бы так не сумела,
да и немногим мужчинам
дела твои по плечу.