Пришёл отец, небритый и седой,
встал у порога, обнял и заплакал…
Ухоженный, здоровый, молодой,
я только произнёс: «Ну что ты, папа…»

Не смерть страшна. Тоска – страшнее…
И, взяв из пирамиды ППШа,
уйдёшь в глухой конец траншеи
и, стиснув зубы, не спеша,

Был тот заветный час, когда
Зениток отгремели громы,
Хлестала гневная вода
В края десантного парома.

Ты мне чужой – не друг и не любимый,
на краткий час мы жизнью сведены.
Ты видел смертью взрытые равнины,
а я такой не видела войны.

Сосновые срубы – бревенчатый терем –
Срубил перед свадьбой счастливый жених.
И тройкой весёлой года полетели,
Лишь детки, как метки, отметили их.

По каким только пням не косили,
Не гребли по болотам каким
Твои жёсткие травы, Россия,
Из войны чтобы выйти живым.

Был артналёт. Под этим «градом»
сухую землю била дрожь.
Но заглушило канонаду
тысячеустое – «Даё-ё-шь!».

Сашка Грач жил на станции Стрельна,
и не Сашкина это вина,
что в июньское то воскресенье
в Сашкин дом саданула война.

Ты помнишь военную осень?
Стучали под нами колеса.
Густую зеленую озимь
Ударило первым морозом.

Схоронили мать в рядне без гроба
В сорок третьем каторжном году.
И, стуча зубами от озноба,
Допоздна глядел я в темноту.

Земля живёт, как мы,
Смеётся и горюет.
Оттаяв от зимы,
Весенний лес бликует.

Кровь и слезы с пеплом и золою.
День за днем в пороховом чаду.
Ржали кони, кони за Сулою,
В сорок первом яростном году.

На дыбы поднялся красный конь,
Словно пламя, – яростно и круто,
Плотоядно пасть раскрыл дракон,
Миг – и пасть его копьём проткнута.

Берлин. Весна. Развалины. Ограды.
На площадях сражения раскат.
На перекрестках улиц баррикады,
И в тупиках орудия стоят.

Я сижу в парикмахерской.
Мне сначала неловко.
Голове неудобно.
Но кресло