Ты не знаешь, мой сын, что такое война!
Это вовсе не дымное поле сраженья,
Это даже не смерть и отвага. Она
В каждой капле находит свое выраженье.

Нет, надо мной война не грохотала,
Не жгла мой дом, не мучила ни дня
И не плевалась сгустками металла, –
Её не допустили до меня.

Я встречаю третий Новый год.
Мой отец по радио поёт.
Он поёт на радиоузле,
А припев летит по всей земле...

Где-то рядом громыхали пушки,
За снарядом завывал снаряд.
Мы бежали в лес из деревушки,
Позабыв про кошку и котят.

Жить!
Вечно жить!
Былинкою на склоне
или берёзкой русской у окна…
Лежит печатка мыла на ладони
осколком, раскалённым докрасна.

Станки стояли прямо на снегу,
К морозной стали руки примерзали,
И задыхалась вьюга на бегу,
И в белых вихрях затерялись дали.

Эти старые ленты военных кино –
Чуть наивных, тревожно щемящих…
Словно чёрная тень
Заслонила окно!

Едут деды и отцы с войны.
На экране лица их видны.
Чьи-то деды, чьи-нибудь отцы…
Им и улыбались огольцы...

Окопы заросли бурьяном,
бессмертником и чабрецом…
Но в год, когда ты стал отцом,
они ещё чернели рвано.

То курная лачуга, то стены дворца,
Изваянья Мадонны и кресты без конца…
Колокольни. Землянки. Окопы…
Не в туристском плаще, а в шинели бойца

Мог бы кровью истечь я в кювете
И сгореть бы в Майданеке мог,
Но последний патрон в пистолете
Никогда для себя не берег.

Белобрысый мальчуган, ребёнок
В бане мыл безрукого отца.
Ну а тот был тонок, тощ и тонок,
И казалось, нет на нём лица…

Шли беженцы. Мы беженцами были.
Нам не до жестов, чтобы горсть земли
С собою брать. Мы на себе несли
Единственную ношу – тучу пыли.

Еще не контужен, не ранен,
Иду в голубой полумгле.
Иду, молодой россиянин,
По звонкой осенней земле.

А в какой стороне мой родимый дом –
И не помню.
А в какой земле отец мой спит –
И не знаю.