Вдали пылало взорванное небо –
Не прекращалась смертная пальба.
Как выжить нам, когда ни крошки хлеба,
А ребятишек полная изба?

Апрель! Быстрей в леса соседние!
Там стынь и ландыши в росе.
Как на базар, девятилетние
Мы выбегали на шоссе.

Мне смутно, тревожно, неловко –
замучили старые сны:
Поворино, Грязи, Терновка
четвёртого года войны.

Вчера последний раз земля моя смеялась,
И стали рубежи земли моей черны.
Охвачена заря, едва затепля алость,
Пожаром мировым и пламенем войны.

Дед Сысой не спал перед грозой –
Всё ходил, поскрипывал кирзой…
Громыхнёт в полнеба, почернеет!..
Он закурит, вслушиваясь в гром…

К хворостяному тыну
Прислонив автомат,
Нерождённому сыну
Пишет письма солдат.

Глубокий шрам: я сразу же узнал
И своего волнения не скрою –
Высокий поседевший генерал
Задумчиво проходит перед строем.

Памяти моего дяди Семёна Капустина
Мальчик в кубанке спокойно глядит с фотографии.
Это мой дядя, солдат восемнадцати лет.
Время ему и друзьям его так не потрафило...

Вот он стоит перед тобою.
Его пурга не замела.
Труба теснится за трубою,
Как будто рыцари толпою

По снегам, по путям скитаний,
Промелькнув голубым песцом,
Блеск полуночный, блеск сияний
Озарил и мое лицо.

Почти старик, почти старик…
Проговорился: фронтовик.
И хоть совсем мне незнаком он,
Но поглядел я на него

Памятник выдворят – совесть убудет.
Голос забвения стих.
Есть чем гордиться, вятские люди:
Мы не бросаем своих.

В семнадцатый июнь – в моем запеве лета –
С ума сошла жарынь, рехнулась белоночь.
Я плакал, правя меч, кляня удел поэта,
Но небо и земля горели: «Слезы прочь!»

Война ворвалась в дом, как иногда окно
Само собой раскроется со стуком,
Наполнит дом дыханьем и испугом,
Сомнет гардин тугое полотно.

Мы знали: скоро.
Но, как ни мерьте,
внезапно горе…
Не верю смерти!