На ладони от глины оттёртая
Девятиграммовая мёртвая
Пуля – давняя, заржавевшая,
Под моим виском просвистевшая…

На солнечной поляночке,
Дугою выгнув бровь,
Парнишка на тальяночке
Играет про любовь.

Ещё метёт во мне метель,
Взбивает смертную постель
И причисляет к трупу труп, –
То воем обгорелых труб...

Листая старые газеты,
вглядись, и ты увидишь вдруг
громады первых пятилеток
и вены материнских рук.

Я по гостиницам кочую
Не дни, не месяцы – года.
А всё ж землянку фронтовую
Не забываю никогда.

Отшагав полсотни верст,
Не дойдя еще до цели,
Я не то чтобы замерз
В своей старенькой шинели

Платки у смуглых женщин расписные,
А руки женщин стылые в мороз.
У мола волны плещут как шальные,
И слышит их задумчивый завхоз.

Он плакал, словно маленький ребёнок,
К заплоту* прижимая тощий бок, –
Дрожащий, перепуганный телёнок,
Стоящий на обрубках тонких ног.

И отдохнуть пора бы нам, однако,
Но ни к чему об этом разговор:
В десятый раз в смертельную атаку
Нас поднимает раненый майор.

За мой, отцы, сегодняшний покой
С вас крепко взяли кровью и любовью,
Чтоб перед сном, склоняясь к изголовью,
Трепал я сына нежною рукой…

В Берлине, в коричневом доме,
Есть карты Советской земли.
…Мечтая о нашем разгроме,
К той карте они подошли.

Война − жесточайшая проба.
Но женщина любит − до гроба!..
Сопрела солдатская роба…
А женщина любит − до гроба!..

Желтеют листья на осине,
Летит ли с вишен белый цвет,
Старушка думает о сыне:
И почему его всё нет?

Я не видел отца.
Нет, он мать и меня не бросал.
Говорят, кузнеца
Наш посёлок ловчей
Не знавал.

Тётю Веру называют тронутой,
Не рискуя ахнуться впросак, –
Так она идёт, аршинно-строгая,
С оловянным маревом в глазах...