Мы за заставой. Вырыта землянка
На дворике обычном городском.
Жужжа, горит железная времянка.
Я греюсь перед быстрым огоньком.

Вечером она придёт с работы,
Стрелочница нашего депо.
В сенцах у порога снимет боты,
Чтоб мазутом не запачкать пол.

А мы с тобой, брат, из пехоты.
А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счеты…
Бери шинель – пошли домой.

Настало время, мой калам*, отныне стань острей меча!
Настало время, песнь моя, рази и бей, гремя, как гром,
Чтобы грозой настичь врага, чтоб уничтожить палача,
Чтобы засох его арык и чтобы рухнул вражий дом.

Была земля от бомб рябою,
Был воздух рваный и рябой.
И Кёнигсберг средь поля боя
Кромешный ад являл собой.

Июль в зеленой каске грозно шел,
Курился пылью и дымился шлях.
И целовали стяга красный шелк
В родных освобожденных городах.

Про войну никогда не писал.
Не моё то, годами не вышел.
Как напишешь о том, что лишь слышал?
Лучше пишет, кто сам всё видал.

Манёвры!
– Начинаются манёвры! –
Опять кричит газета на столе.
Как змеи, где-то вновь ползут минёры
И сто смертей приказа ждут в стволе.

Когда мы собирались по малину,
То тётка нас напутствовала вслед:
Смотрите, не нарвитесь там на мину,
Они ещё встречаются нет-нет…

Я старше стал тебя, отец,
Два года – тоже срок.
Тебя лупил войны свинец,
Меня – жестокий рок.

От инея усаты,
На мёрзлый свой редут
Подольские курсанты
По улице идут.

Вами, сударь, нынче недовольны все,
Более чем кем-либо досель.
Ваши возмутительные вольности
Тщательно заносятся в досье.

Был бойцом стрелковой роты
Наш земляк Иван Скворцов,
И среди своей пехоты –
Молодец из молодцов.

Забудется и Детское Село
и цепи спецпереселенцев
и как над парком гарно** и серо
когда ведут понурых пленных немцев...

Щели в саду вырыты.
Не горят огни.
Питерские сироты,
Детоньки мои!