Солома «в три наката»
легла поверх земли.
Прижались к ней солдаты,
шинели подстелив

Я помню тот военный год:
Топтался голод у ворот.
Еда – макуха да вода.
Беда, на всю страну беда.

Не так уж много лет прошло –
И вот забыты печи.
Из пепла возродилось зло,
А пепел – человечий…

Я, словно вернувшийся с фронта,
Где каждый твой жест на виду,
Архивами Госкинофонда,
Как прожитой жизнью, иду.

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
На могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

В простых квартирах умирают коммунисты.
Не в битве века – от болезней вековых.
Обои вытерты. Простынки в меру чисты.
Внук заглянул, и – звон раздался и затих…

Есть в памяти мгновения войны,
что молниями светятся до смерти, –
не в час прощальный острый крик жены,
не жесткий блеск внезапной седины

Мы замирали – что как вдруг сорвётся:
Недоставало пальцев на руке.
Прямой, как спица, наш учитель «солнце»
На зависть всем крутил на турнике.

Состарилась и умерла собака,
Собачий век – каких-то десять лет.
У речки возле старого барака
Заглох движок. Погас в посёлке свет.

Ты в лес пришёл за воздухом, за росами,
В стене орешника ты ищешь лаз.
И вдруг наткнулся на окоп заросший,
Листвой замаскированный от глаз.

У монумента Славы тишина.
И облака плывут тревожно, низко.
Как тридцать с лишним тысяч обелисков
Горят на строгих стелах имена.

Приколачивает пыль
За дворовою площадкой.
На одной ноге – костыль,
На другой – сапог солдатский.

Не забывай те грозные года,
Когда кипела волжская вода,
Земля тонула в ярости огня
И не было ни ночи и ни дня.

Вспомнилось, как мы семьёй сидели –
Мама, я, братишка, баба, дед…
Во дворе. В земле. В холодной щели.
Под бомбёжкой. Мне всего семь лет.

Ты знаешь, мама, я не воевал,
Меня ты родила под мирным небом,
Я под Москвой в снегах не замерзал
И на дуге под Курском тоже не был.